которую невозможно имитировать.
Она уже дошла до тяжёлых бархатных кулис, когда почувствовала на затылке жгучий, почти физически ощутимый взгляд. Соня обернулась.
Михаил Григорьевич не смотрел в сценарий пьесы. Он сидел неподвижно, подавшись вперёд, и его глаза за стёклами очков сузились, превратившись в две острые щёлочки. В этом взгляде больше не было насмешек. Там поселилось профессиональное подозрение. Он изучал её не как удачливую дебютантку, а как сложный шифр, который никак не поддавался разгадке.
— Послушайте, милочка… — негромко, почти вкрадчиво произнёс он, и его голос эхом разнёсся по пустому залу. — Дуняшу вы дали блестяще. Но вот эта пауза перед обмороком… Откуда она у вас? Так выдерживать тишину учили только мхатовские «старики» сороковых годов. Техника… манера…
Он замолчал, подбирая слова, а потом добавил совсем тихо:
— Уж больно вы профессионально молчите для буфетчицы, Софья. Уж больно по-хозяйски на этих досках стоите.
Соня лишь едва заметно склонила голову, пряча в тени кулис вспыхнувший в глазах холодный блеск Элеоноры Аркадьевны.
— Наверное, надышалась театральной пылью, Михаил Григорьевич, — ровно ответила она. — Говорят, она заразна. До завтра.
Она скрылась в темноте коридора, оставив режиссёра наедине с его сомнениями. Михаил Григорьевич ещё долго сидел в пустом зале, вертя в пальцах сломанный карандаш и пытаясь вспомнить, где и когда видел этот поворот головы и эту невыносимую, королевскую уверенность в себе.
Когда Соня вошла в буфет, баба Паша даже не подняла головы от весов, на которых с аптекарской точностью взвешивала порции салата. Но по тому, как замерли её натруженные руки, стало ясно: она ждала.
— Ну что, «звезда пленительного счастья»? — проскрипела старушка, наконец взглянув на Соню. — К нам вернулась или уже в примы записали?
Соня молча подошла к стойке и принялась завязывать фартук. Узел на пояснице затянулся с привычным тугим хрустом, возвращая её из чеховского имения в советский общещепит.
— Взяли, баб Паш. На роль Дуняши. С завтрашнего дня репетиции в костюмах.
Старуха тяжело вздохнула и отставила салаты в сторону. Она долго всматривалась в лицо девушки, словно пыталась отыскать в нём прежнюю, «гомельскую» Соню, но видела лишь холодный блеск и ту самую прямую спину, которая никак не вязалась с кухонной утварью.
— Дуняша, значит… — баба Паша покачала седой головой. — Ролька маленькая, да зубастая. Ты смотри, Софья, Михаил Григорьевич — мужик тертый. Он фальшь за версту чует. Как он тебя принял-то? Небось, обсмеял сначала?
— Обсмеял, — Соня едва заметно улыбнулась, вспоминая гомерический хохот режиссера. — А потом замолчал. Так замолчал, баб Паш, что в зале муха бы оглохла. Сказал, что я профессионально молчу.
Баба Паша замерла, и в её глазах на мгновение отразился почти суеверный страх. Она перекрестила бы Соню, если бы не висел над прилавком портрет Ильича.
— Профессионально, говоришь… — прошептала она. — Пропала ты, девка. Сцена — она ведь как трясина: раз ногу поставила, считай, по макушку засосало. Будешь теперь между эклерами и Шекспиром метаться, пока сердце не порвёшь.
Она вдруг протянула руку и накрыла ладонь Сони своей — шершавой, пахнущей хлоркой и старой кожей.
— Только помни девонька: здесь у тебя тыл. Если там, на подмостках, сожрут и не поперхнутся — возвращайся. Буфет всегда всех прощает. Здесь ты просто Софья, и чай у тебя всегда горячий.
Соня накрыла руку старухи своей. В этот момент Элеонора Аркадьевна внутри неё впервые почувствовала нечто забытое — простую человеческую благодарность, не требующую аплодисментов.
На следующее утро репетиционный зал встретил Соню не привычным творческим хаосом, а звенящим напряжением. Михаил Григорьевич сидел в своём кресле, неподвижный и мрачный, словно каменное изваяние. Перед ним на сцене уже стояли Вадим и Света, переминаясь с ноги на ногу.
— Явилась, — не поднимая глаз от сценария, бросил режиссёр. — Фартук сняла? Хорошо. Вставай в центр.
Соня вышла на середину сцены. Она чувствовала, как Элеонора Аркадьевна внутри неё подобралась, предчувствуя подвох. Режиссёрский прищур Михаила Григорьевича не обещал лёгкой прогулки.
— Слушай вводную, — он наконец поднял голову. — Вчерашний обморок — в корзину. Это было слишком… картинно. Слишком «по-актерски». Сегодня мы меняем акценты. Дуняша не боится упасть в обморок, она его имитирует. Она — маленькая хищница, которая дрессирует Яшу. Вадим, наступай на неё. Света, ты выходишь слева и мешаешь ей.
Это была откровенная «проверка на вшивость». Ломать выстроенную вчера мизансцену за пять минут до начала — классический приём, чтобы выбить почву из-под ног у дилетанта.
— Но, Михаил Григорьевич, мы же вчера… — начал было Вадим, но осёкся под ледяным взглядом мастера.
— Репетировать! — рявкнул тот. — Софья, текст тот же, нутро — другое. Покажи мне не жертву, а игрока. Начали!
Соня замерла на долю секунды. В её голове пронеслись сотни подобных репетиций из «прошлой» жизни. Она не стала спорить. Она просто медленно, вызывающе медленно поправила воображаемый локон и посмотрела на Вадима не снизу вверх, а чуть свысока, с той самой едва уловимой наглостью горничной, которая знает себе цену.
Соня не моргнула и глазом. Внутренняя Элеонора Аркадьевна лишь усмехнулась: «Ломаете мизансцену, голубчик? Что ж, поиграем в кошки-мышки».
Вадим, сбитый с толку резкой сменой задачи, начал наступать на неё грубо, почти неуклюже. Света, почуяв неладное, выскочила слева, пытаясь перетянуть внимание на себя лишней суетой. Но Соня стояла неподвижно, как скала.
— У меня руки дрожат… — произнесла она.
Но это не был вчерашний лепет перепуганной пташки. Голос прозвучал низко, с ленцой и едва скрытым вызовом. Она не отступила перед Вадимом — она подалась ему навстречу, заставив того на секунду запнуться.
— Я в обморок упаду! — Соня вскинула руку к лицу, но не чтобы прикрыться, а чтобы театрально, почти издевательски продемонстрировать свою «тонкую натуру».
Она поймала взгляд Светы, которая уже открыла рот для своей реплики, и одним коротким, ледяным прищуром буквально «пришила» её к месту. Света осеклась. Сейчас Соня доминировала на сцене, не сделав ни одного лишнего движения.
— Я такая чувствительная… — Соня медленно перевела взгляд на Вадима. В её глазах не было страха, в них читался расчет. — Душа у меня такая тонкая…
Она начала оседать, но не как сломленный цветок, а как опытная танцовщица, точно знающая, в чьи руки сейчас упадет. Она буквально заставила Вадима подхватить себя, превратив его из атакующего в подставку для своего триумфа.
— Стоп! — голос Михаила Григорьевича прозвучал как выстрел.
