— Ветерок в лицо поднялся. Теряю хватку…
Только теперь он повернул голову и кивнул мне.
— Иван Лексеич! Пунктуально. Кофе в термосе, если хотите.
Я подошёл и сел на складной стул, что стоял рядом. Налил себе кофе в жестяную кружку. Горячий, крепкий, без сахара.
— Спасибо.
— И мне налейте, будьте добры…
Я наполнил горячим терпким напитком вторую кружку.
Ростовцев встал, отряхнул колени от песка, пошёл к мишени. Поправил фанеру и вернулся. Взял кружку с уже пристывшим кофе.
— Хорошая винтовка, — заметил я.
— Да. В паре с этим прицелом так вообще песня. Один умелец над ней хорошо поработал, — довольным тоном ответил Сергей, — Тяжеловата. Но и нам с ней не по окопам бегать.
Он методично начал чистить оружие. Разобрал затвор, протёр канал ствола, смазал.
— Я наводил справки о вас, Сергей Владимирович, — сказал я, глядя на его руки. Они двигались точно, без лишних движений.
— Поэтому и спросили — кто я? — усмехнулся он.
— Да, и вы обещали рассказать.
— От своих слов не отказываюсь, в пределах разумного, — ответил офицер.
— Мне говорили, что вы… весельчак. Душа общества. Что собираете офицеров на обеды, организуете благотворительные вечера. Заправляете всем в клубе. Признаться, вы на такого человека не похожи.
Ростовцев, не переставая чистить винтовку, усмехнулся уголком рта. Это была невесёлая усмешка.
— Ширма, Иван Лексеич. Просто ширма. Как декорация в вашем кино. Фон, на котором зритель не должен замечать настоящих действий. Клуб, вечера, сборы денег на памятники — всё это важно. Это сплачивает людей, даёт им ощущение общности. А для меня это сразу и прикрытие, и чувство… нужности. Не улыбайтесь, я серьёзно. И вообще, никто не полезет искать такого как я в председателе благотворительного комитета. Особенно если этот председатель любит выпить, пошутить и умеет слушать старые анекдоты.
Он собрал затвор, щёлкнул затворной рамой, проверив ход.
— А кем вы были? — спросил я прямо, — До всего этого. До того, как приехали в Америку.
Он помолчал, глядя на блестящие на солнце части «Спрингфилда»:
— Я служил. В особом подразделении. В жандармерии, — он явно выбирал слова, — Наша задача была… закрывать проблемы. Те, что нельзя было решить в открытую. И которые требовали не строевой подготовки или храбрости на поле боя, как у солдат, да благослови их Господь, а тишины, точности и желательно — отсутствия свидетелей. Мы были инструментом. Таким же, как эта винтовка. Инструментом империи. Пока эта империя существовала под небом.
Он не сказал «ликвидационная группа». Он не назвал «охранное отделение». Но я всё понял. Похоже, Ростовцев был из тех, кто служил в закрытых отрядах охранки. Где люди умели абсолютно всё. И работали с агентурой, и сами шли под прикрытием к противнику.
— Пока была империя? — удивился я, — По-моему, часть ваших сослуживцев, которые уехали в Европу, до сих пор активно выступают за возвращение империи.
Ростовцев лишь усмехнулся:
— Иван Лексеич, когда вы… очень близко находитесь к тем процессам, которые обычному человеку неведомы, то вы всегда держите руку на пульсе. И признаки кризиса вы тоже чувствуете раньше других. Тем более, в мои задачи, и в задачи подразделения, где я служил, входила борьба с тем, что может вызвать слишком сильные потрясения в стране. Повторюсь, Иван Лексеич, в стране. В отечестве, если вам так угодно. Всё течёт, всё меняется, но лично для себя я видел следующую задачу — не допустить разрыв страны. Или, если он неизбежен, минимизировать ущерб и последствия. Вот этому я и служил…
— То есть, вас не интересовали политические разногласия? — ещё больше удивился я.
— Меня интересовала моя работа, — холодно ответил Ростовцев, — А лозунги — удел совсем других людей.
— Вот теперь я удивлён, Сергей Владимирович. Почему? — спросил я. — Почему вы мне это рассказываете? Ведь вы явно никому не доверяете.
— А я и вам не доверяю, — спокойно ответил он, наконец-то поднимая на меня глаза, — Я вас оцениваю. И рассказываю ровно столько, сколько нужно, чтобы наша дальнейшая работа была эффективной. Доверие — это роскошь, которую я не могу себе позволить. А вот понимание — это необходимость.
Он развернул лежащий рядом свёрток и достал ещё одну винтовку. Немецкий девяносто восьмой Маузер. Взял вторую коробку с патронами и начал досылать их в обойму.
А сам продолжал говорить:
— У человека, который идёт на опасное дело, должна быть сто́ящая мотивация. Не из приказа. Не из страха. Не из денег, хотя деньги важны. А из чего-то глубокого и личного. У меня она есть. У вас она есть. Вы верите в своё звуковое кино и в свою компанию.
— А какая у вас? — полюбопытствовал я.
— Там, в офицерском клубе, находятся мои люди. То, что осталось. Вчерашние полковники, ротмистры, поручики. Здесь они торгуют страховками, водят такси, чинят машины. У них нет страны, нет армии, у кого-то даже нет будущего. У них есть только честь и память. И они держатся друг за друга. Моё дело — следить, чтобы у них было это пространство. Чтобы никто не мог их унизить, обобрать, использовать как пушечное мясо в чужих разборках. Я решаю сложные вопросы, которые возникают перед сослуживцами. И я стараюсь не тянуть их в те процессы, которыми занимаюсь сам. Потому что эти люди не для этого. Их война кончилась. Моя… моя война другая. И она никогда не кончится. Теперь клуб, и эти люди, их спокойствие — и есть моя задача…
Он вставил обойму в винтовку, щёлкнул затвором, досылая патрон в патронник.
— А так как двое людей из клуба погибли… Я хочу, чтобы те, кто это сделал, понесли заслуженное наказание… — и он начал снова устраиваться на позиции.
Я молчал, переваривая услышанное от Ростовцева. Похоже, этот человек избрал себе новую цель — сохранить клуб и их семьи как прообраз той страны, которую ему пришлось покинуть.
— А теперь об Ардиццоне, — сказал он, меняя тему, — План прост в теории и невероятно сложен на практике. Джозефа нужно убрать. Но сделать это так, чтобы это выглядело как несчастный случай, или как дело рук его конкурентов. Никакой связи с нами, а особенно с Уорнерами.
— И как?
— Вот в этом и загвоздка, — он прильнул к прицелу, — Его окружают не просто бандиты, а реальные
