class="p1">Баланс иной, но в целом — то, что надо. И тело более-менее слушалось. Былого проворства нет, конечно, растратилось после деревенской баталии, но, как говорил покойный Буазо: Господь на моей стороне, Он моя броня и мой клинок, а значит, я защищен лучше всех, и враги мои падут, словно желтые колосья под серпом.
— Ну что, начнем? — спросил Кадфаль, становясь напротив горца. Тот кивнул, сверкая злобными глазами из-под козырька полированного шлема.
Хороший шлем, себе заберу, решил искупитель. Жизнь в свите Артиго пошла такая, что скоро придется «белым» доспехом озаботиться, не то, что шлемом. Бодро эти ребята, однако, скачут по жизни. Начали с маминой юбки да бегства через столичные катакомбы, вот и до штурма городов доросли. И, похоже, на том не остановятся…
Поединщики сделали несколько пробных выпадов, обозначили удары, взаимно поняли, что с наскока оппонента не взять. Горец был моложе и лучше защищен, меч длиннее, но «цыпленку» жестко досталось, движения стали медленнее, в голове шумело. Кадфаль был старше и тяжелее, едва зажившие раны и переломы также скорости не добавляли. Шестопер крутился не так ловко, да и стеганка — не латы. В общем — безрадостно.
Цигль ударил просто, безыскусно, сверху вниз, целясь в голову. Расчет понятен — маневром широченный верзила из-под клинка не уйдет, дубиной не парирует. Меч, скорее всего, шлем не разрубит, но если врезать сильно, быстро и правильно, «от пятки» — все равно хорошо получится. Мозги в черепе можно размешать и не раскалывая сосуд. Если бы горец лучше знал, кто такие «искупители», наверное, он действовал бы малость осторожнее. Но Ференц был настоящим сыном Двоих, так что дикие верования «плоских» его не интересовали, и в легенды о великих злодеях, которые сняли доспехи, надев халаты церковников, Цигль не верил.
Кадфаль перехватил шестопер, как палку — одной рукой за самый конец рукояти, другой у основания боевой части. Принял удар жестко, встречным движением — очень рискованно, рукоять вполне могла сломаться. Но хорошо высушенный, обожженный ясень, дополнительно укрепленный железными «усами», треснул и выдержал. Не меняя хват, искупитель ткнул противника в грудь, словно копьем, кирасу не пробил, но Цигль пошатнулся, задыхаясь, опустив клинок. Кадфаль же бросил шестопер и чуть присел, ухватив горца за стальные бока. В это мгновение искупитель очень походил на вольного борца. Выдохнув нечто крайне бранное, в переводе звучавшее бы примерно «язычнег, твою шлюху мать!» он изо всех сил распрямился, швырнув себя вверх, а врага еще выше. И уронил от души на брусчатку, окончательно вышибая дух.
Будь у Цигля хоть пара мгновений, он, быть может, сумел что-нибудь как-нибудь сделать. Но Кадфаль, издав рычащий вопль «Сдохни, овцееб!!!», обрушился сверху, как горилла, нанося удар сразу двумя руками прямо в лицо. Одну кисть он повредил, сломав пару мелких косточек о шлем, но и оставшегося хватило. Для верности Кадфаль проломил беспамятному врагу голову подобранным шестопером и помочился на упавшее бело-красное знамя. Делать это одной рукой было неудобно, но искупитель очень старался, надеясь, что Пантократор видит всю глубину презрения верного слуги к поганым языческим символам.
Судьба вынесла Метце на Бьярна. Городской рыцарь возглавлял небольшой отряд из десятка перепуганных, но в общем готовых сражаться цеховиков. Искупитель шагнул им навстречу, держа меч обманчиво легко и безобидно — на плече. Совсем как в тот день и час, когда зарубил неожиданным ударом поддельного старшОго на поддельной заставе. Больфа он, впрочем, не обманул. Городской защитник оскалился в злой гримасе и присел, взяв клинок наизготовку.
Бьярн в один короткий взгляд оценил диспозицию. Противник сильный — не молод, но крепок, правильно стоит, правильно держит меч. Опытен. За ним городские рожи, сами по себе — овцы, но в толпе способны на многое. Действовать надо быстро, прям совсем-совсем быстро.
Искупитель шагнул вперед, улыбнувшись из-под широкополого шлема, уже изрядно помятого несколькими ударами. Больф вздрогнул и не отступил.
— В жопу трахаться будем? — спросил Бьярн, громко и четко.
Городской рыцарь на мгновение замер, машинально разинув рот, осмысливая несообразную ремарку. В ту же секунду Бьярн кинулся вперед, замахиваясь одной рукой. Метце хоть и растерялся, но среагировать успел, встретив нападающего ответным ударом. Искупитель, не уворачиваясь, принял вражеский клинок на левое предплечье, которое было прикрыто усиленным наручем с «варежкой». Не щит, конечно, но и не рядовая перчатка. С глухим звоном лезвие надрубило пластину, как зубило в крепкой ладони кузнеца. Руку Бьярн сохранил, но локтевая кость треснула винтом. Было очень больно, и кто-нибудь иной после такого закончился бы как боевая единица (а затем и умер). Но Бьярн с болью просыпался и с ней же отходил ко сну. Боль с давних пор была его верным товарищем и спутником, она ласкала и кусала дряхлеющие суставы, а также почки, сдающие от холодных ночевок, десятки шрамов, как внешних, так и сокрытых в плоти, кое-как сшитой грубыми нитками. Великан до хруста сжал оставшиеся зубы и перетерпел, а его меч, удерживаемый одной рукой, завершил свой путь.
Удар вышел не идеальным и даже не хорошим, Больф получил в голову не лезвием, а плоскостью, но этого хватило. Контуженый рыцарь упал на колени, Бьярн тут же, не давая противнику опомниться, пнул его в грудь, сломав ребра даже через стеганку с кольчужной нашивкой (доспех Метце надеть так и не сподобился, торопясь организовать оборону). Повалил и для гарантии попрыгал сверху, чтобы вредный городской чудила больше и не думал вставать.
Совершив эти деяния, Бьярн повернулся к цеховым и, с трудом шевеля окровавленными губами, уже не спросил, а сообщил с улыбкой жизнерадостного безумца:
— Я же говорил, непременно будем трахаться в жопу!
И шагнул им навстречу, вновь поднимая оружие.
Они встретились у ратгауза — Елена, Раньян и Артиго. Окровавленные, грязные, страшные, как черти, многократно перевыполнившие адский план по сожжению грешников. Лекарка не убила и не ранила ни одного человека, хотя и помогла тоже немногим. Когда солдат попадает под хороший удар тяжелой алебарды, вульжа или фошарда, целителю остается мало работы. А горцы били отменно. Но в данном случае ценилась не арифметика выживания, а отношение. И хоть Артиго еще этого не знал, уже начала рождаться репутация «доброго кавалера», который, разумеется, никогда не сочтет ровней себе какого-то безвестного бойца, но и совсем уж скотиной его не считает, заботясь о честном солдате, как мало кто из благородных нанимателей.
Фейхан разгорался — не так, чтобы изойти сажей дотла, все-таки для этого в Свинограде было слишком уж много камня. Однако часть домов и отдельные улицы обещали
