class="p1">Постигнув большую мудрость, Акмеон отправился странствовать – вышел из дома, которым для него была смерть Отца.
– Как чья-то смерть может быть домом? – удивился я.
– Акмеон – зерно, возросшее на теле Отца.
– Понятно. – Я кивнул, хоть на самом деле не понял такое объяснение.
Бог-странник. Бог-мытарь. Его окружала пустота. И пустота была Акмеон. Он решил отмерить путь и тогда создал пространство. Это была мелкая пыль, покрывшая пустоту, где каждая песчинка сама по себе была бесконечностью. Акмеон оставлял следы на пыли пространства, но этого было мало. Тогда он создал движение.
– Движение? – опять вмешался я. – Он ведь уже двигался.
– Он пребывал в себе. И это было его странствие. А созданное им движение – то, что мы привыкли называть временем, которого в действительности нет.
– Времени нет. Но есть часы…
– Часы отмеряют движение материи, не более того. Изменение этой материи: ее рождение, преобразования и смерть. Непрерывная цепочка причины и следствия, повторяющиеся циклы движения, которые мы назвали временем.
– Понятно. – Я опять ничего не понял, но решил в дальнейшем не прерывать суэфрита.
– Но и движение материи не могло удовлетворить Акмеона. Он знал, что странствие – лишь созерцание самого себя. И хотел большего. Ограничил пространство, собрав из пыли бесчисленное скопление вселенных. А движение ограничил переменами – вселенные гибли и рождались. Акмеон сам стал вселенной, но не добился желаемого. Он знал, что летит в пустоте, ведь сам был пустотой. Помнил о своей мудрости и был одинок.
Тогда Акмеон разнообразил вселенные звездами и планетами. Украсил их, позволил им отличаться друг от друга – понял, что именно в этих отличиях заключалось то, что он искал. Наблюдая за разнообразием вселенных, Акмеон наконец ощутил поток странствия, но ненадолго. Вселенных и планет было бесконечно много, и он не мог отрешиться от того, что их породила его пустота.
Тогда Акмеон придумал искать разнообразие в малом. Выбрав одну из планет, создал на ней жизнь. Это были живые скалы, сгустки пара, огненные реки. Акмеон наблюдал за ними. Вновь почувствовал поток странствия. Но ему наскучили живые существа, ведь они жили только под его взглядом. Стоило отвернуться, жизнь исчезала.
Все напоминало Акмеону о неисчерпаемости пустоты, о собственном одиночестве. Прежде спокойное странствие в себе стало тревожным. Но Акмеон не торопился разрушать созданное. Вместо этого сотворил новую жизнь и наделил ее свободой.
Сложил из пыли великаноподобных существ с ногами – чтобы ходить, с глазами – чтобы видеть, куда идти. Они беспорядочно и безостановочно ходили по планете. Акмеону было приятно наблюдать за ними. Однако он понимал, что ими движут созданные им законы пространства и материи, а значит, в сущности, он сам. К тому же бесконечное хождение великанов вновь напомнило ему о пустоте.
Акмеон бросил эту планету, взялся за другую. Немало планет и вселенных сохранили следы его опытов, но все было не то, пока он не придумал стать одним из созданных существ. На очередной планете слепил из пыли небольших животных. Наделил их множеством ног и глаз, дал им обоняние, разнообразил пейзажи вокруг, затем воплотился в виде такого животного. Вместе со всеми бродил по сыпучим горам, пересекал лавовые реки, переплывал соляные океаны. Бесконечное путешествие по планете.
И всякий раз он усложнял поведение животных, а значит, и свое. Научил их слышать звуки, сражаться, строить гнезда. Все это было хорошо, но Акмеон ни на мгновение не забывал об одиночестве, о пустоте, из которой создал и этот мир, и этих животных. Нужно было опять искать что-то другое.
Наконец он придумал сознание и создал первых разумных животных.
Сознание должно было разнообразить их поведение. Теперь они стремились обследовать каждую деталь своего дома, обследовать самих себя. Это было увлекательно. Акмеон чувствовал, что избрал верный путь. Но какой бы богатой ни была планета, ее изучение исчерпывало себя и переходило в пустоту однообразия. Познав окружающий мир, эти существа узнавали об одиночестве своего создателя.
Акмеон создал еще множество планет на своем пути. Заставил животных чувствовать, общаться, придумал мораль и впервые оживил противоположности – два племени, одно из которых стремилось созидать, другое – разрушать. Это был мир выраженных идей: без предыстории, без судеб, сотканных струнами. Чистое зло, созданное страдать. И чистое добро, созданное быть счастливым.
Подобных опытов у Акмеона было много. Слишком много, чтобы кому-то из людей учесть их и пересказать. Самые яркие из них собраны в Бирюзовой книге, прочтите, если у вас будет возможность. Я лишь расскажу о том, как был создан лучший из миров – наш мир.
Мир нашей планеты совершенен и лишен пространственных преград. В отличие от других планет, уходя вглубь себя, наша планета завивается бесконечной спиралью. Ничего подобного Акмеон не создавал прежде. Он заставил погоду быть изменчивой, пустил бесконечным хороводом дожди, снега и ветра. Наполнил мир всевозможными тварями – столь крохотными, что не разглядеть в увеличительное стекло, и громадными, больше похожими на скалы. Позволил им совершенствоваться, подстраиваться под изменяющийся мир. Наделил их всеми придуманными ранее чувствами: от осязания до озарений. Чтобы усложнить их поведение и придать им вечный стимул приспосабливаться, заставил есть, пить, приносить потомство. Подумав, что этого может быть недостаточно, заставил их дышать. Без еды, воздуха и воды существа страдали – Акмеон научил их чувствовать боль. Затем подчинил движению материи, ограничил смертью и перерождением.
После этого создал секольтхинов, наделенных разумом, знанием, чувствами, высшей силой жизни: людей, человекоподобных существ и существ, ничем человека не напоминающих. Простых ограничений жажды и голода тут было недостаточно. Акмеон знал, что разум однажды обойдет эти преграды. Пресытившись, утишив боли, секольтхины остановятся, а лишившись движения, напомнят своему создателю о его одиночестве. И Акмеон наполнил сердца людей и других секольтхинов страстями, а главное – жаждой искать необретенное: смысл жизни, происхождение Вселенной, назначение сущего. Это была хорошая уловка. Что бы ни случилось, эту жажду никогда не утолить. Ведь она взывает к пустоте, а ее невозможно познать, она бесконечно шире любого знания. Как собака, вцепившаяся в хвост, не может догнать себя, человек не остановится, отчаянно стремясь постичь пустоту, из которой соткан.
Наконец Акмеон воплотил последнюю задумку. Заложил в каждого из секольтхинов зерно своей сущности – все для того, чтобы самому через это зерно воплотиться в секольтхине и лишиться памяти о своей божественности. Акмеон надеялся, что водоворот созданной им жизни отвлечет от одиночества. Теперь он мерил жизнь тем, что мы назвали часами, и простой век казался ему долгим.
Акмеон знал, что никакое разнообразие, никакие тревоги не отвлекут от пустоты
