На следующий день с утра зарядил дождь. Я по недомыслию решил было, что на сегодня разведка в лучшем случае будет серьезно ограничена, а то и отменена вовсе, но неандертальцы, только увидев, какая стоит погода, оживленно загомонили. Услышав более или менее знакомые слова «дождь, следы, хорошо», я сообразил, в чем тут дело. Промокнуть братцы-неандертальцы не боятся – действительно, они же всю жизнь мокли, и ничего. Зато на влажной земле остаются гораздо более заметные следы. В общем, сразу после легкого завтрака Апины сыновья умотали, причем Упум кроме здоровенного тесака захватил и свое ружье. Угым обходился дубиной, на утолщенном конце утыканной заостренными обрезками арматуры-десятки. Я остался на островке смотреть, не взлетит ли где красная ракета. Она будет означать, что моих неандертальцев пора спасать.
Вернулись они еще до обеда, причем запыхавшиеся, встрепанные и встревоженные.
– Ану-ану! – завопил Угым, как только они вылезли из прибрежных кустов.
Почти как тогда, на плоту, в нашу первую встречу. Но все-таки не совсем так. Тогда в его голосе не слышалось, а в позе не просматривалось ничего, кроме откровенной паники. Сейчас он тоже был испуган, но, несмотря на это, полон решимости крушить врагов своей устрашающего вида палицей, пока они не кончатся. Разумеется, неандертальцы и раньше знали, что кроманьонцы, как и они, смертны. Каждого из них в отдельности можно убить, но их племена непобедимы. Однако после разгрома, учиненного нами в проливе, миф о непобедимости ану-ану рассеялся на глазах, и теперь Апины сыновья, невзирая на испуг, были готовы рвать, метать и сокрушать.
А вот я – не готов, в силу чего команде было приказано занять места на палубе. Мы быстро переплыли на островок, и я попросил рассказать поподробнее, чего же такого страшного они увидели на Крите.
Примерно через сорок минут уханья, гымканья и моих переспросов картина более или менее прояснилась.
Никаких кроманьонцев мои разведчики не видели. Они нашли старое кострище, а неподалеку от него – свежие следы двух человек, уходящие на северо-запад, то есть вдоль берега.
– Какие следы? – спросил я и сразу понял, что задал слишком абстрактный вопрос. Пришлось добавить конкретики, постепенно разводя пальцы и вопрошая: – Такие? Такие? Или такие?
В общем, братья довольно быстро сошлись на том, что те следы, что побольше, были максимум тридцать девятого размера. А маленькие и до тридцать шестого недотягивали. То есть это были какие-то довольно мелкие кроманьонцы – те, которых я видел, подобной миниатюрностью не отличались.
Немного подумав, я решил на сегодня разведку закончить, посвятив остаток дня рыбалке, дабы не тратить консервы. А завтра утром продолжить движение вдоль берега. Ведь, в конце концов, задачу обойти Крит по кругу никто не отменял. Ближе к вечеру найти подходящее, то есть достаточно безопасное место для стоянки, а на следующий день продолжить пешую разведку. Если же безопасного места на берегу не найдется, ночевать на воде, бросив якорь.
Однако планы пришлось корректировать сразу после полудня. Мы обогнули мыс, закрывавший обзор вперед вдоль берега, и Упум закричал:
– Пыо!
А потом сам перевел на русский:
– Дым! Дыым! Дымм!
Я глянул туда, куда он тыкал лапой, вздохнул и полез в рубку за биноклем. Соревноваться в остроте зрения с неандертальцами было бесполезно. Вдаль они видели намного лучше нас. Зато у себя под носом, особенно ближе полуметра, несколько хуже. Ксения считала, что у них у всех врожденная дальнозоркость, и просила как-нибудь захватить из будущего очки. На вопрос «какие именно, очков много» она ответила, что попробует измерить необходимые параметры, но, похоже, у нее что-то не вышло. Или, скорее, просто забыла за множеством сиюминутных забот.
Так вот, я взял бинокль и действительно увидел дым. А по мере того, как мы огибали мыс, и все остальное. Это самое все остальное было небольшим поселком у самой воды.
Неандертальцы никогда не ставили свои шалаши так, чтобы их можно было увидеть издалека. У кроманьонцев мы видели только временные навесы из веток и листьев, но даже их они маскировали. А тут – на тебе! У самой воды, на совершенно открытом месте стояли четыре шатра, метрах в пятидесяти от берега еще один, побольше. Около него и горел костер.
Причем это были в какой-то мере более капитальные сооружения, чем у неандертальцев. Те строили свои шатры из прутьев и, если собирались оставаться на месте достаточно долго, обмазывали глиной. Здешние же оказались собраны не то чтобы из бревен, но уж как минимум из бревнышек. И ничем не обмазаны, только верхняя часть покрыта соломой.
Вокруг костра кучковались человек около десяти – совсем голых. Я присмотрелся. Про рост ничего сказать было нельзя, но что все довольно тощие, это бросалось в глаза сразу. Дети к тому же еще и с заметными животами. Кажется, такое бывает из-за отсутствия в рационе должного количества белков, припомнил я.
Аборигены Крита заметили нас, когда до берега оставалось всего метров двести. И столпились у кромки воды, возбужденно галдя. Угым сдавленно зарычал, показав весьма впечатляющие зубы. Да уж, если он кого укусит, мало не покажется. Хотя, конечно, поработать дубиной будет эффективнее.
Причем намного, прикинул я, когда наш катамаран ткнулся носами в песок. Ибо теперь можно было оценить средний рост встречающих, и он отнюдь не потрясал воображение. Примерно метр пятьдесят – метр пятьдесят пять, то есть почти все были ниже не только Упума, но и Угыма. И весом килограммов, наверное, по сорок. А я на этом фоне вообще смотрелся как каланча.
Когда мы сошли на берег, встречающие начали проявлять беспокойство, больно уж грозно выглядели мои неандертальцы. До местных, кажется, дошло, что стоит Угыму два-три раза махнуть своей палицей, и живых тут не останется.
Впрочем, моя команда тоже впала в некоторую растерянность. Ну как же, братья собрали все душевные силы, отринули впитанный с молоком матери страх, приготовились к битве не на жизнь, а на смерть, и что теперь? С кем тут биться-то?
Как всегда, когда ситуация выходила за рамки понимания, неандертальцы обратились ко мне. Я практически сразу понял, что они спрашивают. Мол, кто это? На людей совсем не похожи. На ану-ану тоже.
– Это не люди и не ану-ану, а просто дикари, – попытался я хоть как-то классифицировать новых знакомых.
– У-у, дык-ары, – с облегчением, что все наконец-то прояснилось, протянул Угым. И, положив палицу на песок, покровительственно похлопал по плечу ближайшего к нему аборигена, для ясности повторив: – Дык-ары!
Тот едва не свалился с ног, но все же удержался. Остальные, поняв, что могучие пришельцы, кажется, прямо сейчас их убивать передумали, радостно загомонили. Я же, решив, что общение с братьями по разуму пора переводить в еще более доброжелательное русло, полез в карман за конфетами.
Весь остаток дня мы провели в обществе аборигенов Крита. Кстати, конфеты понравились только детям, да и то не всем. Тушенка тоже не имела особого успеха, зато зеленый горошек почему-то пошел на ура. У нас с собой было три банки, взятые в основном из тех соображений, что места они занимают немного, а на Родосе все равно никому не нужны. Зачем, когда уже поспевает свежий горох? Однако критяне смолотили все до последней горошины и даже попытались вылизать банки. А потом в меру сил пробовали отвечать на наши вопросы, каковой процесс, хоть и был затруднен полнейшим незнанием языков друг друга, все-таки потихоньку пошел.
Мы узнали, что это не все племя, еще примерно столько живут вон там (нам показали на запад). Все в одном месте обитать не могут, им будет нечего есть. Более того, самый старший и самый высокий среди наших собеседников долго махал руками и что-то вякал, показывая, что на юге тоже должны быть какие-то люди. Однако остальные явно с ним согласны не были.
Самый главный вопрос – откуда они тут взялись – донести до аборигенов так и не удалось. В силу чего и ответа на него не появилось.
