пытался заесть и запить стресс, вернуть себе ощущение контроля над ситуацией.
У меня же, наоборот, внутри все сжалось в тугой, нервный комок. Кусок бы не полез в горло.
— Спасибо, пап, не хочется, — я постарался, чтобы голос не дрожал. — Да и… — мой взгляд упал на флягу, — для этого мне еще рановато.
Попытка пошутить вышла слабой, но отец, кажется, оценил ее. Уголок его рта едва заметно дернулся. Он сделал еще один глоток из фляги, а затем с громким шуршанием стал распечатывать шоколадку. Несколько секунд он молча жевал, глядя в темноту. Этот обыденный звук посреди нашего немыслимого разговора был самым странным, что я когда-либо слышал.
— Это… видение? — спросил он наконец, проглотив. — Или проклятие? Ты чувствуешь, что на мне лежит какое-то заклятие?
— Ни то, ни другое, пап, — я подошел и сел рядом. — Это просто… знание. Уверенность. И я не могу от нее отмахнуться. Поэтому я много думал. Пытался понять, откуда может прийти опасность, анализируя твою жизнь, твою работу. У меня нет точных предсказаний. Только гипотезы, построенные на логике. Хочешь послушать?
Отец кивнул, отложил яблоко и полностью сосредоточился на мне.
— Помнишь, я говорил про бомбардировщики? — начал я. — Я не уверен насчет наших окрестностей, Кардиффа или других городов, хотя и здесь наверняка есть аэродромы, военные базы и производства, которые могут стать целью. Но я абсолютно уверен в другом: Лондон будут бомбить. Сильно и неоднократно. А ты ведь периодически бываешь в столице. И можешь просто оказаться не в то время и не в том месте.
— Если я почувствую угрозу, я трансгрессирую, — спокойно возразил он. Это был весомый, но требующий проверки контраргумент.
— Теоретически, — согласился я. — А теперь представь на практике. Внезапный грохот, паника, крики, обезумевшая толпа. Ты сможешь полностью сосредоточиться, чтобы не расщепиться? Даже если сможешь, куда ты переместишься? В соседний квартал, который могут бомбить в следующую минуту? Межгородская трансгрессия — слишком рискованное дело, для этого есть каминная сеть. А она в такой ситуации может быть недоступна или разрушена. Трансгрессия в боевых или панических условиях — огромный риск. Авроры годами этому учатся.
Отец нахмурился, обдумывая. Этот практический, технический разбор был ему понятен.
— Кроме того, — добавил я, — война в магловском мире — это не только бомбы. Это голод. Морская блокада приведет к тому, что еды станет меньше, жизнь станет суровее. А голод порождает злобу и криминал. На улицах появится гораздо больше людей с огнестрельным оружием — патрули, ополченцы, просто бандиты. Начнется шпиономания. Потом еще и тьма американцев приплывет. И пусть маглоотталкивающие чары могут скрыть тебя от большинства, они не спасут от случайной пули, выпущенной в темноте по «подозрительной тени». Хотя согласен, с этой стороны угроза кажеться наименьшей. Но она все равно есть. Не отмахивайся от нее.
Он молча кивнул. Угроза со стороны отчаявшихся маглов была вполне реальной.
— Но это все мир маглов, — проговорил он, цепляясь за последнюю надежду.
— Наш мир тоже на пороге своей войны, — парировал я. — Я же тебе рассказывал. Гриндевальда оправдали, или вот-вот оправдают. Вроде это прямо в МКМ произойдет. Во время войны его сторонники будут единым целым с немцами. И они могут начать активные действия здесь, в Англии — атаки, теракты, как он это уже делал раньше. Неизвестно, какого масштаба это достигнет. Может, линия фронта пройдет прямо по Косой аллее. У Геллерта могут найтись сторонники и в самой Британии, которые станут «пятой колонной», его тайными и открытыми агентами. И если начнутся такие боевые действия, наше Министерство точно встанет в оппозицию и начнет мобилизацию. А ты, как егерь и служащий Министерства, один из первых кандидатов.
Я выдержал паузу и задал вопрос, который мучил меня больше всего.
— Скажи, пап, честно. Если бы не этот разговор… когда бы война шла уже несколько лет, когда бы на ней погибли твои знакомые… ты бы пошел добровольцем? Я даже не магов имею в виду. Со сколькими маглами ты дружишь? Со сколькими ты поддерживаешь хорошие отношения? Призыв в эту войну будет еще больше, чем в прошлую.
Тезис о том, что отца наверняка заденут вести о их смертях я произносить все же не стал.
Он надолго замолчал, сделал еще один глоток из фляги, откусил кусок яблока. Было видно, как он проигрывает в голове этот сценарий.
— Может, и пошел бы, — наконец тихо признался он.
Это признание повисло между нами, подтверждая все мои худшие опасения.
— И есть еще лес, — продолжил я, переходя к последнему аргументу. — Наш лес. Ты его хранитель. Но я думаю, что массовые смерти — и маглов, и магов — все эти битвы и выплески магии не пройдут бесследно. Они повлияют на саму природную магию, и наш лес, как живой организм, отреагирует на это. Но дело не только в этом. Из-за войны смотрящих за лесом может стать сильно меньше. Кого-то мобилизуют, а кто-то просто уедет из страны, не желая сражаться и умирать. Это значит, что сдерживающие ритуалы ослабнут. Меньше рук будет носить корм в чащу, чтобы успокоить тварей. С зерном и тушами скота будут перебои — они и сильно подорожают, и доставать их станет гораздо труднее. А на компенсации от министерства можно не надеяться, сам рассказывал, как все работает. Животные, которых вы держите в равновесии, почувствуют этот глобальный дисбаланс, станут голоднее и агрессивнее. И когда очередная тварь, взбешенная эхом войны и голодом, вырвется наружу, кто пойдет ее останавливать? Ты. И это может быть то, к чему ты окажешься не готов.
Я замолчал, выложив все карты на стол.
Тишина, которая наступила после моих слов, была долгой и тяжелой. Отец не двигался. Он просто сидел, глядя в одну точку, а его рука медленно, почти бессознательно, дотянулась до фляги, и он допил остатки. Затем так же методично он доел яблоко и последнее печенье, словно эти механические действия помогали ему думать. Наконец он аккуратно убрал флягу и обертки в карман, достал блокнот, но не открыл его. Он просто вертел его в руках.
— Все это… нужно хорошенько обдумать, — сказал он наконец очень тихо, но весомо. — Каждое слово. Проверить. Сопоставить. Это все?
— На сейчас — да, — ответил я, и мой голос прозвучал неожиданно устало. — Но это лишь малая часть того, что теперь роится у меня в голове.
Отец посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором смешались тревога, решимость и что-то похожее на гордость. Он не сказал больше ни слова. Просто встал и молча пошел по тропинке в сторону дома.
