чтобы остановить их, мир сжался в точку, и нас с характерным хлопком утянуло в воронку трансгрессии, перенося прямо в центр Лондона.
Мы вывалились на заснеженную аллею Гайд-парка, и я едва удержался на ногах, чувствуя, как внутри меня закипает сдержанное, но горячее негодование.
— Зачем?.. — только и смог выдохнуть я, глядя на взрослых широко раскрытыми глазами, в которых читался немой вопрос.
Мысленно же я просто кипел от ярости: «Мы же в магловском мире, черт возьми! Мы должны были действовать аккуратно, постепенно, не пугая его!».
Том стоял, прислонившись к стволу старого дуба, его лицо было белее мела, а руки мелко дрожали от пережитого шока и физиологической реакции на первое перемещение. В его глазах читался страх — его утянули трое неизвестных, применили что-то неестественное, отчего его мутило. Но в глубине этого страха, за пеленой ужаса, разгоралась тень узнавания, которую я, с моим опытом, не мог не заметить. Он понимал: то, что он сам проделывает со своим окружением, его странные силы и проявления магии, имеет нечто общее с силами этих мужчин.
Альберт и Роберт переглянулись, и на их лицах отразилось запоздалое осознание совершенной ошибки — они поступили по привычке, не подумав об особенностях детской психики. Я резко отвел Альберта в сторону, подальше от ушей ребенка, и зло зашипел, не заботясь о вежливости:
— Вы что творите? Вы потом собираетесь стереть ребенку память? Обливейт в шесть лет?
Старик замялся, пытаясь подобрать слова оправдания, начал что-то говорить про необходимость знать правду сразу, но звучало это жалко и неубедительно. Вразумительного ответа я так и не получил — взрослые сами понимали, что сделали глупость, но фарш невозможно было провернуть назад.
Глава 63. Ты волшебник, Том
Мой гневный шепот, брошенный в лицо Альберту, повис в морозном воздухе, но не принес никакого облегчения, лишь подчеркнув всю глубину нашей общей катастрофы. Мы стояли посреди заснеженной аллеи Гайд-парка: двое растерянных, виноватых взрослых, я — кипящий от бессильной злости ребенок-переросток, и маленький мальчик, прижавшийся к стволу старого дуба. Его лицо, цветом напоминавшее мелованную бумагу, выражало крайнюю степень потрясения, а распахнутые от ужаса глаза бегали от одного из нас к другому, пытаясь осознать произошедшее чудо, которое его разум пока мог классифицировать лишь как изощренное похищение. Его трясло — не столько от холода, сколько от пережитого шока, и эта мелкая, нервная дрожь делала его еще более хрупким и беззащитным.
Первым из ступора вышел отец. Роберт, глубоко вздохнув и словно отбросив невидимый груз вины, сделал несколько шагов к мальчику. Он опустился на одно колено, входя в личное пространство Тома осторожно, как входят в клетку с диким, напуганным зверьком, чтобы оказаться с ним на одном уровне глаз. Я увидел, как егерь беззвучно шевелит губами, и в следующую секунду тело мальчика окутало едва заметное золотистое сияние, которое тут же впиталось в ткань одежды. Мелкая дрожь, бившая Тома все это время, мгновенно прекратилась под действием согревающих чар, даруя ему спасительное тепло. Это было простейшее, но в данный момент самое нужное проявление заботы, ведь ребенок был одет в тонкую приютскую униформу, совершенно не предназначенную для пронизывающего декабрьского ветра.
— Все хорошо, парень, не бойся, — голос Роберта звучал тихо, бархатисто и успокаивающе. — Мы не причиним тебе вреда. Давай присядем вон на ту скамейку, хорошо?
Альберт, оставшийся чуть поодаль, чтобы не нависать над ребенком своей внушительной фигурой, согласно кивнул и жестом указал на свободную скамью, с которой предусмотрительно смахнул снег магическим пассом. Было очевидно, что взрослые, осознав свою ошибку, пытаются действовать максимально мягко, стараясь хоть как-то исправить ситуацию, которую сами же и создали своей неосмотрительностью. Но их попытки были неуклюжими — оба не знали, с чего начать, как объяснить необъяснимое ребенку, чья картина мира только что рассыпалась на осколки.
И тогда я понял, что этот замкнутый круг молчания и неловкости должен разорвать именно я. Потому что я знал слова. Правильные слова, которые в другой вселенной произнес мой реципиент, открывая дверь в новый мир другому мальчику-сироте. Я шагнул вперед, встал между отцом и Альбертом, и, поймав испуганный, вопрошающий взор Тома, позволил легкой, немного ироничной усмешке тронуть мои губы.
— Ты волшебник, Том. Поздравляю.
Наступила тишина, настолько плотная и звенящая, что, казалось, в ней можно было услышать, как падают на землю тяжелые снежные хлопья. Мальчик замер, его огромные темные глаза впились в мое лицо, а на лбу пролегла едва заметная вертикальная морщинка — знак напряженной работы мысли. Он не поверил сразу, но и не испугался еще больше: он начал анализировать услышанное. И в этот момент я с пугающей ясностью осознал, насколько этот ребенок отличается от Гарри Поттера. Тот был сбит с толку и растерян. Этот — искал подтверждение своим догадкам.
Первым нарушил молчание дед, который, аккуратно усадив Тома на очищенную скамейку, присел рядом, соблюдая дистанцию.
— Рубеус прав, Том. Ты — волшебник. Точно такой же, как и мы, — он говорил мягко, почти педагогически, подбирая каждое слово. — Твоя мама была волшебницей. Очень сильной, очень талантливой. А то, что с тобой происходило в приюте, все эти странные вещи… это было проявление твоей силы, магии, которая искала выход.
Отец, стоявший у скамьи и засунувший руки в карманы пальто, добавил свою толику информации, стараясь говорить максимально просто и понятно.
— Мы сейчас пытаемся выяснить все детали о твоей семье, о ее корнях. Но мы точно знаем одно: твои способности — это не болезнь и не проклятие. Это твое наследие. Однако есть одно важное правило, которое ты должен запомнить с самого начала, — он выдержал паузу, придавая словам особый вес. — О магии нельзя рассказывать обычным людям, неволшебникам. Это наш главный закон, и его нарушение может быть очень опасным. Для всех.
Они говорили, а я наблюдал за Томом, и то, что я видел, одновременно и восхищало, и пугало меня до глубины души. По мере того как до его сознания доходил смысл сказанного, первобытный ужас в его глазах начал таять, сменяясь чем-то другим. Сначала — недоверием, потом — сосредоточенным осмыслением, и, наконец, — тихим, всепоглощающим торжеством. Его плечи, до этого напряженные как струна, слегка расслабились, а в глубине зрачков зажегся опасный огонек, который я бы назвал огнем самоутверждения. Он не псих. Он не порченый. Он не ошибка природы. Он просто другой, и теперь у этой инаковости появилось имя, статус и целое тайное общество за спиной. С ним все было в порядке, это мир
