что в эти тяжелые времена, когда металл ценился на вес золота, всю эту махину ворот не спилили и не переплавили, говорил о многом. Они стояли здесь как символ непоколебимой стабильности и скрытого ресурса, который позволял администрации не просто выживать, а поддерживать определенный уровень.
Мы прошли через калитку и двинулись по идеально расчищенной от снега дорожке, огибающей здание, чтобы попасть к парадному входу. Только теперь, оказавшись внутри периметра, я смог оценить истинный масштаб владения. Слева, укрытый ровным белым одеялом, угадывался небольшой газон, чьи границы были обозначены строгой геометрией кустарника. А когда мы завернули за угол, направляясь к крыльцу, мой взгляд зацепился за микроскопический, но явно ухоженный сад и внутренний дворик, расположенные в глубине территории. Для перенаселенного Лондона наличие собственной, огороженной территории было не то чтобы чудом, но верным признаком заведения солидного и крепко стоящего на ногах.
Само здание тоже не выказывало никаких признаков запустения или разрухи: стены были чистыми, кирпичная кладка — крепкой, а многочисленные окна сверкали чистотой, не демонстрируя ни единой трещины или заткнутой тряпкой щели.
— И это сиротский дом? — с сомнением пробормотал Альберт, опираясь на трость. Он окинул цепким взглядом крепкую кладку и чистые окна, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с уважением старого чиновника. — Выглядит слишком добротно для благотворительного учреждения.
Пока взрослые обменивались впечатлениями, я, повинуясь старой привычке жителя двадцать первого века, потянулся к косяку и уверенно нажал на кнопку звонка. Под пальцем ощутилась характерная упругость пружины, а где-то в глубине дома тренькнул резкий, отчетливый сигнал. «Электричество», — мысленно отметил я. Еще один жирный плюс в копилку благополучия этого места. В тридцать втором году электрический звонок в подобном заведении мог быть не самой очевидной деталью.
Дверь нам открыла пожилая женщина в накрахмаленном переднике. Ее взгляд, поначалу колючий и недоверчивый, скользнул по нам с понятной опаской: трое незнакомцев мужского пола на пороге сиротского дома — это явно не тот визит, которому здесь привыкли радоваться. Женщина уже набрала в грудь воздуха, чтобы задать суровый вопрос о том, кто мы такие и назначена ли нам встреча, но мои спутники, видимо, решили не тратить драгоценное время на бюрократические препирательства и сразу зашли с козырей.
Я почувствовал короткий, но плотный импульс магии — Альберт едва заметно повел рукой, словно поправляя шарф, и мягкая волна внушения накрыла нянечку с головой. Вопрос так и замер на ее губах, не успев сорваться. Выражение лица женщины мгновенно сменилось с подозрительного на благодушно-рассеянное, словно она всю жизнь ждала именно нас и мы были старыми добрыми друзьями заведения.
— Проходите, джентльмены, мисс Коул у себя, — проворковала она, шире распахивая дверь и пропуская нас внутрь без единого вопроса о документах или цели визита.
Когда мы шагнули через порог, ощущение странного, «казенного» благополучия только усилилось. В коридорах пахло не сыростью и плесенью, как я опасался, а дешевым, но крепким мылом, сладковатой молочной кашей и — самое главное — теплом. В помещении исправно работало паровое отопление, и было, пусть не жарко, но вполне сносно, что заставило нас даже расстегнуть пальто.
Пока мы шли по коридору вслед за «зачарованной» нянечкой, я жадно впитывал детали, и с каждым шагом мое уважение к местной администрации росло. Никакой облупленной краски или грязных разводов на стенах — здесь царила чистота, граничащая со стерильностью. На дощатом полу лежали простые темные дорожки, глушившие наши шаги, а на широких подоконниках первого этажа в горшках зеленели различные комнатные растения — трогательная деталь, делавшая это учреждение почти домашним.
Всё вокруг — от идеально выкрашенных плинтусов до отсутствия сквозняков — напоминало мне мой собственный детский сад из прошлой жизни, только в декорациях тридцатых годов. И этот привязавшийся аромат молочной каши, вероятно убежавшей и подгоревшей, только усиливал чувство дежавю.
Но главным маркером благополучия стали сами дети. Мимо нас стайкой пробежала группа воспитанников, и мой нос, ставший после перерождения куда чувствительнее к любым ароматам, не уловил ни малейшего намека на что-то неприятное. От детей пахло лишь тем самым простым мылом и чистотой. В условиях, когда каждый лишний фунт угля для нагрева воды и каждый кусочек мыла стоил ощутимых денег, такая гигиена была почти подвигом. Их одежда была простой, но опрятной, волосы аккуратно подстрижены, и никто не выглядел забитым или напуганным.
Само заведение производило впечатление места камерного, напоминающего скорее частный пансион, чем благотворительное учреждение. Здесь не ощущалось никакой скученности: коридоры были пустынны, и даже из-за закрытых дверей игровых комнат доносился лишь приглушенный гомон, а не привычный гвалт. Детей вообще было немного — даже в моем благополучном детском саду из прошлой жизни в группах было куда многолюднее. Те же немногие воспитанники, что встречались нам по пути, были сплошь малышами — дошкольниками или совсем младшими школьниками. Подростков видно не было вовсе.
Штат персонала тоже оказался скромным: судя по царящей тишине и редким мелькающим фигурам в передниках, весь педагогический состав насчитывал от силы несколько человек. Всё это — малая численность персонала, отсутствие старших детей и уютная, не казарменная обстановка — наводило на определенные размышления о специфике этого места, которые позже подтвердились в кабинете заведующей.
Кабинет мисс Коул встретил нас запахом воска и старой бумаги, а сама хозяйка произвела впечатление человека, несущего свой крест с достоинством. Это была женщина неопределенного возраста, в чьих глазах профессиональная усталость причудливо смешивалась с глубоко запрятанным, но искренним сочувствием к своим подопечным. Она явно хотела детям добра, но ресурсы ее эмоциональных сил были далеко не безграничны, и каждый новый день отнимал у нее частичку души.
Альберт, мгновенно включивший свое обаяние отставного министерского чиновника, изложил заранее заготовленную легенду о благотворительности и дальнем знакомстве, подтверждая ранее полученную информацию. Чтобы сгладить возможные углы, усыпить бдительность и сразу расположить к себе персонал, отец начал выгружать на стол принесенные дары.
— Вот, мэм, к праздничному столу, — Роберт с глухим стуком водрузил на столешницу два увесистых бочонка меда, чей сладкий аромат, казалось, мгновенно пробился даже сквозь герметичную упаковку. — Настоящий, лесной, для укрепления здоровья.
Наблюдая за этой сценой со стороны, я отчетливо понимал: одним лишь обаянием тут не обошлось. Заведующая слушала сбивчивый рассказ о «троюродных племянниках знакомых» с таким абсолютным, благодушным доверием, которое невозможно встретить у тертого жизнью лондонского администратора. Она даже бровью не повела, когда нас ввели в кабинет без доклада и предупреждения, словно так и было заведено. Более того, магия отвода глаз работала на полную катушку: ни мисс Коул, ни топтавшаяся
