даже если для этого придется перепробовать всю связку.
— Сделаем это сразу в день Рождества, — решил Альб. — Не будем тянуть. Каждый день в этом приюте…
Он не закончил фразу, но я и так понял. Каждый день в приюте Вула, в атмосфере страха и отчуждения, мог стать тем самым днем, когда Том Реддл окончательно превратится в Воландеморта.
За окном продолжал выть декабрьский ветер, наметая огромные сугробы и заметая следы на снегу, но здесь, внутри нашего дома-крепости, могильный холод отступил. Мы не нашли идеального решения, мы не спасли мир одним махом, но мы нашли следующий шаг. И иногда, в самой темной, беспросветной ночи, когда кажется, что надежды нет, простого шага вперед бывает достаточно, чтобы дождаться рассвета.
Глава 62. Личное знакомство
Резкий, похожий на сухой винтовочный выстрел хлопок аппарации мгновенно утонул в бесконечном низкочастотном гуле огромного города, сменившись влажным порывом ветра. Мы материализовались в глухом, надежно скрытом от посторонних глаз кирпичном тупике, и я первым делом поплотнее запахнул ворот своего пальто, пытаясь сохранить остатки домашнего тепла. Отец, стоявший рядом и привычно стряхивавший с плеча невидимую магическую пыль, выглядел здесь, в сердце индустриального Лондона, монументальной и немного чужеродной фигурой, несмотря на вполне качественный магловский костюм. Альберт же, напротив, вписался в этот урбанистический пейзаж идеально, словно старый, потертый временем кирпич, из которого была сложена добрая половина британской столицы.
Выйдя из тесного переулка на широкую улицу, я невольно замер, чувствуя, как в голове с неприятным скрежетом проворачиваются шестеренки переоценки ценностей, ломая мои заранее заготовленные стереотипы. Мое воображение, воспитанное на мрачных описаниях Диккенса и чёрно-белых фотографиях трущоб времен Викторианской эпохи, услужливо рисовало этот район как клоаку беспросветной нищеты и упадка. Я ожидал увидеть покосившиеся деревянные лачуги, грязные мостовые, и толпы чумазых оборванцев, снующих в поисках куска хлеба. Если и не в точности такую инфернальную картину, то что-то близкое к этому.
Реальность же, развернувшаяся перед моим взором, оказалась обескураживающе прозаичной и даже по-своему солидной, напоминая скорее исторический центр какого-нибудь обычного провинциального городка. Улица, мощённая добротной, хотя и местами выщербленной брусчаткой, была достаточно широкой, чтобы здесь могли свободно разъехаться два конных экипажа или автомобиля. Ее обрамляли крепкие кирпичные здания в три, а то и пять этажей, чьи первые уровни и цоколи пестрели вывесками лавок, небольших мастерских и пивных, создавая ощущение живого, функционирующего организма.
Дух Рождества, несмотря на суровые экономические трудности в стране, добрался и сюда, оставив свои скромные, но отчетливые следы на закопченных фасадах. То тут, то там взгляд выхватывал привязанные к дверным ручкам еловые лапы с простыми красными лентами, а за стеклами некоторых витрин, покрытыми морозными узорами, угадывались силуэты праздничных украшений. Однако, в отличие от сверкающего огнями и бурлящего толпами центра Лондона, который мы недавно видели, здесь царила какая-то гулкая, почти звенящая пустота, выдающая истинный социальный статус этого места.
Прохожих на улице встречалось совсем немного, и их одежда красноречиво говорила о том, что каждый шиллинг здесь на счету и тратится только на самое необходимое, а не на праздничные гуляния. Люди двигались быстро, деловито, пряча лица в поднятые воротники и не задерживаясь у витрин, словно сам морозный воздух здесь стоил денег, и они боялись надышать лишнего. Эта странная пустынность, помноженная на серую английскую зиму и въедливый запах угольной гари, создавала ощущение замершего времени, будто весь район затаил дыхание в ожидании чего-то неизбежного.
Я посмотрел на своих спутников, пытаясь уловить их реакцию. Роберт не выглядел удивленным — его лицо выражало скорее задумчивость и подтверждение каких-то своих, уже сделанных ранее выводов. Он уже был здесь, он проводил разведку, и сейчас лишь сверял свои воспоминания с реальностью, подмечая новые детали. А вот Альберт, напротив, выглядел откровенно раздосадованным, но его раздражение было направлено не на бедность или унылость пейзажа. Старик остановился и с легким презрением оглядел торопливого рабочего, который прошел мимо, едва не задев его плечом и даже не подумав извиниться.
— Крепко строят, ничего не скажешь, — процедил он сквозь зубы, постукивая тростью по замерзшей брусчатке, но его слова относились явно не к архитектуре. — Но посмотри на них, Роберт. Никакого пиетета. Никакого уважения к старшим, к человеку в хорошем пальто. Просто спешат по своим мышиным делам.
Он недовольно поджал губы, и в его взгляде читалась вся тоска по ушедшей викторианской эпохе, когда социальная иерархия была нерушима, как стены Тауэра.
— В мое время, — продолжил он брюзжать, обращаясь скорее к самому себе, — в подобном рабочем квартале для джентльмена освобождали дорогу. Мужчины приподнимали шляпы, а их жены делали книксен. Чувствовалось… правильное устройство мира. А теперь? — он обвел улицу кончиком своей трости. — Теперь ты просто еще одно лицо в безликой толпе, которое толкают в спину. Маглы определенно уже не те. Мир стал грубее.
Отец лишь хмыкнул, пряча легкую усмешку в уголках губ, и положил тяжелую ладонь на плечо своему дяде.
— Времена меняются, Альб. Сейчас они больше озабочены тем, как согреться и дотянуть до зарплаты, а не тем, как выказать почтение джентльмену в дорогом пальто. Для них мы все здесь чужаки. И это, пожалуй, к лучшему — будут задавать меньше вопросов.
Эта короткая перепалка ярко высветила разницу между моими спутниками: прагматичным егерем, привыкшим судить о людях по их делам, и аристократом старой закалки, для которого внешние приличия и социальный порядок значили едва ли не больше, чем сами люди. Мы двинулись дальше, и я поймал себя на мысли, что именно этот контраст — между старым миром Альберта и новым миром Роберта — и есть та среда, в которой предстояло расти Тому Реддлу.
Приют святого Вула вырос перед нами неожиданно, подтверждая своим видом все те нестыковки, которые мы подметили по пути сюда. Весь участок по периметру был обнесен высокой, добротной кирпичной стеной, скрывающей жизнь обитателей от посторонних глаз. Но первым настоящим «звоночком», заставившим меня пересмотреть свои представления о бедности этого заведения, стала не стена, а входная группа. В проеме красной кладки темнели массивные чугунные ворота, чьи острые пики, сейчас покрытые инеем, выглядели внушительно и дорого.
Над створками нависала тяжелая металлическая полуарка, в изгиб которой были вписаны крупные, вырезанные из листового железа буквы: «WOOL'S». Чуть ниже, в подвешенном прямоугольном каркасе, значилось уточнение: «ORPHANAGE». Вся эта конструкция выглядела не просто как вывеска, а как своеобразный монумент тому самому загадочному мистеру Вулу, кем бы он ни был — филантропом или богатым грешником, решившим откупиться от ада благотворительностью. Тот факт,
