может быть, был бы призрачный шанс. Но мы, — он горько, зло усмехнулся, — мы слишком усердно искали. Я поднял на уши половину Министерства. Я задавал вопросы в архивах, в департаментах, в закрытых клубах. Я искал правду, а нашел приговор нам и мальчику Томми.
Повисла звенящая, мертвая тишина. Я слышал, как гудит ветер в печной трубе, как потрескивают прогорающие дрова, как гулко стучит в ушах мое собственное сердце. Мы допустили классическую, непростительную ошибку дилетантов, возомнивших себя великими стратегами: мы растрезвонили о существовании «наследника» еще до того, как обеспечили его безопасность и тылы.
— Теперь все знают, — глухо, обреченно закончил Альберт. — Информация просочилась, как вода сквозь пальцы. Слухи уже ползут по коридорам власти. Наследник Гонтов существует. Теперь каждое наше движение, каждый шаг будет под микроскопом. Поезд ушел, Роберт. Мы не можем тихо спрятать его у сквибов или маглов. Теперь это вопрос большой политики, и мы в ней — пешки.
Отец сидел неподвижно, глядя в одну точку невидящим взглядом, и я наблюдал, как в нем борется разочарование с тем врожденным упрямством, которое заставляло его идти на разъяренного медведя с одним ножом. Он не умел сдаваться. Это было просто не в его природе.
— А другие маги? — наконец спросил он, хотя, кажется, в глубине души уже знал ответ. — Неужели нет ни одной семьи, которая не побоялась бы? Есть же Америка, эти… как их… Сейры. Ты говорил, они потомки Гонтов по женской линии. Может, отправить его туда?
— Сейры? — Альберт скептически фыркнул. — Теоретически — да. Но на практике… Английские маги скорее удавятся, чем отдадут свое национальное достояние — а место в Визенгамоте это именно достояние — за океан. Это усиление чужой юрисдикции, усиление МАКУСА. Нет, Тома не выпустят из страны. А здесь, в Британии…
Он развел руками, показывая на пустую столешницу, символизирующую отсутствие вариантов.
— Гонты — это клеймо, Роберт. Темная магия, безумие, кровосмешение внутри семьи, деградация. Никто из приличных семей не хочет пригреть на груди змееныша, который, по их мнению, может вырасти во второго Морфина. Люди до ужаса боятся такого наследия, они верят, что яблоко от яблони недалеко падает. А те, кто не боится… те еще хуже, поверь мне.
Старик подался вперед, заглядывая отцу в глаза.
— Подумай, какая семья захочет взять такого мальчика? Только те, кто захочет цинично использовать его дар, его злость и его законное право на власть в своих корыстных целях. Мы не спасем его, отдав таким людям. Мы просто вручим им готовое, послушное оружие. А другие фракции? Они могут посчитать, что риск возрождения Гонтов и усиления их оппонентов слишком велик. Они могут решить проблему радикально. — Голос Альберта упал до шепота. — Они могут просто убить его, Роберт. Тихо, без шума. Несчастный случай в приюте, болезнь, что угодно. Чтобы проблема исчезла навсегда.
Ситуация оказалась патовой, куда ни кинь — всюду вырастал непреодолимый, смертельно опасный барьер. Мальчик в приюте Вула оказался в полной изоляции не потому, что о нем забыли, а ровно наоборот — потому, что о нем слишком много знали те, кому знать не следовало. Мы сами нарисовали на его спине мишень, пытаясь повесить на грудь защитный амулет.
Молчание затянулось, становясь почти физически ощутимым, давящим на плечи. Казалось, сама комната сжимается вокруг нас, требуя решения, которого не существовало в природе. Я смотрел на отца и видел, как в нем происходит внутренняя борьба: рациональная часть разума говорила, что партия проиграна, но сердце отказывалось признавать поражение.
— Мы не можем его бросить, — наконец произнес отец. Его голос прозвучал тихо, но твердо, разрезая густую тишину, как острое лезвие. Роберт поднял голову, и я увидел в его глазах тот самый упрямый, немного безумный огонь, который горел там, когда он строил защиту вокруг нашего дома, готовясь к осаде. — Плевать на политику. Плевать на Визенгамот и на всех этих напыщенных лордов. Там, в этом приюте, живой ребенок. И он не виноват в сложившейся ситуации. Ни в чем не виноват.
Альберт медленно кивнул, и в его уставшем взгляде мелькнуло явное облегчение — дед, кажется, боялся, что Роберт сломается и отступит.
— Я продолжу искать, — твердо пообещал старик, выпрямляя спину и расправляя плечи, словно сбрасывая груз прожитых лет. — Буду искать нестандартные ходы, лазейки, серые зоны. Может быть, удастся найти опекуна-ширму, подставное лицо. Или продавить специальную закрытую программу через Министерство, если зайти с черного хода, через невыразимцев. Это займет время, Роберт, много времени, но я не остановлюсь, пока не найду выход.
— А пока вы ищете… — я подал голос, чувствуя, как внутри меня, словно кристалл в насыщенном растворе, формируется единственно верное сейчас решение. — Мы можем хотя бы… быть рядом? Не как опекуны, если это пока невозможно. Как знакомые. Как благотворители. Навещать его?
Отец и Альберт переглянулись. В этом долгом, многозначительном взгляде было глубокое понимание, которое не требовало слов. Они оба думали об одном и том же, о том, что ускользало от нас все это время. Мы строили грандиозные планы спасения абстрактного «Принца», «Наследника», «Будущего Темного Лорда». Мы оперировали терминами, схемами, генеалогическими древами. Но мы ни разу, ни единого разу не видели самого Тома. Мы не знали его.
— Мы должны его увидеть, — медленно, веско произнес Роберт, словно пробуя эту мысль на вкус и находя ее правильной. — Прежде чем решать его судьбу, прежде чем рисковать всем, что у нас есть, я должен посмотреть ему в глаза. Лично. Я должен понять, кто он такой на самом деле. Не по сухим бумагам, не по страшным пророчествам, а по-человечески.
Он резко повернулся ко мне, и его лицо стало серьезным, как никогда. В его глазах я прочитал решимость пройти этот путь до конца, каким бы он ни был.
— Мы навестим его, Руби. Скоро. Очень скоро. Я хочу знать, кого мы пытаемся спасти — невинную жертву обстоятельств или…
Он не договорил, оборвав фразу на полуслове, но мы все прекрасно поняли, что он имел в виду. Или чудовище, которое уже поздно спасать, и которое лучше оставить там, где оно есть.
Альберт начал собирать бумаги обратно в свой потертый кожаный портфель, но теперь его движения были лишены той фатальной обреченности, что сквозила в них еще десять минут назад. У нас появилась цель. Маленькая, локальная, лишенная глобального пафоса, но зато абсолютно реальная и достижимая. Тупик, в который мы уперлись лбами, перестал быть глухой стеной и превратился в тяжелую, запертую на множество замков дверь. Дверь, к которой нам предстояло подобрать ключ,
