– Да нет, это еще ласково! – вступилась она за братика. – Когда Миша на меня сердится, то говорит, что я «чучела». Или «балда мелкая»…
– Ну, не такая уж и мелкая… – Взгляд Дюши трусовато соскальзывал на Настины коленки, и жар на его щеках отчаянно пламенел. – За что на тебя сердиться, не понимаю?
– Ты что?! – выплеснула Настя. – Знаешь, какая я вредная бываю?
Она не расслышала потаенного комплимента, зато его уловили за стенкой – в наше купе заглянула Зиночка Тимофеева, независимо сунув руки в карманы цветастого халата.
– Я тут у вас посижу, – напела она ласковым голосом, в упор не замечая Жукова. – Миш, можно?
– Располагайся, – гостеприимно улыбнулся я, с интересом наблюдая, как румянец с Дюшиных щек перекидывается на уши, и те возгораются красным накалом.
Торжественно совершить аутодафе Тимоше помешал новый гость – в дверях остановился Марк Аронович с пачкой газет под мышкой и с большим кульком в руке.
– Здорово, бойцы! – грянул он. – Пустите пересидеть? А то женщины меня выперли – меряют что-то…
– Заходите! – сделал Изя широкий жест. – Мы все тут – жертвы матриархата.
– Сейчас кто-то получит! – тут же прилетела ответка из-за стенки.
– О! Слышали? – горестно вздохнул Динавицер.
Посмеиваясь, Макароныч присел на краешек дивана и выложил на столик бумажный пакет. Из него выкатилась пара блестящих, словно лакированных, сушек.
– В таком разе угощаю всех чаем!
– Я схожу! – с готовностью вскочил Дюха.
С превеликой опаской он миновал подругу, боясь даже случайно соприкоснуться рукавами. Зиночка искоса мазнула взглядом по «изменщику», и на ее щеках заиграли ехидные ямочки.
– А чё, мы в гостинице жить будем? – пристал к военруку неугомонный Динавицер. – А в какой?
– «Турист».
– Н‑да, – ухмыльнулся Жека, глянув на меня. – Не «Астория», мон шер Мишель!
– Да нормальная гостиница, – пожал плечами Марк Аронович.
– Это… м‑м… которая на Севастьянова? – влез я.
– Бывал там?
– Мимо проходил, – увернулся я от четкости. – Там рядом станция метро «Электросила».
– Я ж говорю… – Военрук нацепил очки в тонкой золотой оправе и с хрустом развернул «Известия».
– А чё вы читаете? – возник Изя на горизонте событий.
– Новости. Что-то их все больше и больше становится…
– Перемены грядут, – тонко улыбнулся я.
– Давно пора, – добротно кивнул Макароныч. – Другой вопрос – на благо ли?
– Узнаем во благовремении.
Майор даже с газетой в руках не терял выправки, а форменные брюки с тонким лампасом и «военная» рубашка с галстуком защитного цвета лишь оттеняли армейскую ауру.
– А чё пишут? – вытянул шею Динавицер.
– Да вот, Минавтопром разукрупнили, теперь за Минчермет взялись. – Военрук солидно сверкнул очками. – Будут у нас отдельно «Ново‑Липецкий металлургический завод», отдельно «Челябинский металлургический…», «Магнитогорский…», «Запорожсталь», «Серп и Молот»… Тут целый список. Демонополизация… хм… и социалистическая конкуренция!
– А чё? Может сработать, – авторитетно заявил Изя.
– Думаешь? – Макароныч глянул поверх очков.
– А то! – фыркнул Динавицер и развил свою мысль: – Это как с помидорами. В овощной придешь – они там дешевые. Мятые, коцаные, зеленые… А у бабки на базаре – спелые, один к одному! Но подороже. Зато выбор!
– А мой папан, – сказал Зенков с первосортным прононсом, – уже заранее радуется. Говорит, что Минобороны теперь и в позу встать может: не будем брать ваши «ЗиЛы»! Не шибко они надежные и горючки много жрут. Или сделайте нам чего получше, или мы, вон, у чехов «Татры» закупим!
– Понимаю! – хмыкнул военрук, смешливо кривя аккуратную полоску усов. – А почему заранее?
– Так это когда еще будет! – затянул Жека. – Год пройдет как минимум. Пока разделят, пока все оформят, пока бумаг испишут тонн пять…
– Замучали уже со своей демо… моно… – капризно завела Настя, переглядываясь с Тимошей. – Давайте развлекайте нас!
Марк Аронович мигом отложил газету, а Изя оживился:
– О! Хотите новый анекдот?
– Фу, как пошло, – надула губки моя сестричка. – Стихов хочу!
– Кому чаю? – В дверях показался раскрасневшийся Дюха. Обеими руками он выжимал поднос с жалобно позвякивавшими стаканами в подстаканниках, отливавших старым серебром. Поднос валко пошатывался, грозя пролить «полезный, хорошо утоляющий жажду напиток».
– Куда так много? – всколыхнулась Зиночка. – Десять стаканов!
– Для тебя не жалко! – пылко измолвил Жуков, выставляя поднос на столик. Затем деловито выгреб из карманов малюсенькие упаковочки по два кусочка сахара, укладывая кучкой, и продекламировал: – Пейте чай с сушками, с треском за ушками!
– Пиит! – фыркнула Тимоша с легким, но отчетливым небрежением. – С тебя стих.
– Со всех! – грозно сдвинула бровки Настя. – Ты – первый.
– Дюха, девочки соскучились по лирике, – обрисовал я ситуацию, дзинькая ложечкой в стакане. Жуков с робкой надеждой посмотрел в сторону Зиночки, оцарапался о колючий взгляд и увял.
– А ты – второй! – мило улыбнулась мне сестричка.
– Чучела, – нежно капитулировал я.
– Называется: «Обменялись любезностями!» – хихикнула Тимофеева. Озабоченная складочка, залегшая у нее над переносицей, разгладилась. – Дю-юш…
Андрей мигом ожил, исходя нервным румянцем.
– Щас, щас! – заторопился он. – Я… это… из Маяковского. Только не до конца…
Помолчав, Дюха ломко заскандировал, спускаясь по чеканным «лесенкам»:
– «Дым табачный воздух выел. Комната – глава в крученыховском аде. Вспомни – за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил…»
Теперь настала очередь Зиночки пламенеть ушками. Девушка немного растерянно, немного нервно теребила пояс халата, пряча взгляд под вздрагивавшими ресницами.
Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь, отчаянием иссечась. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас…
Позванивавший голос Дюхи пульсировал в лад с незримыми токами, что струились по тесному купе, касаясь оголенных душ.
Свидетели нежной приязни затихли, даже Изя молчал, неуверенно приглаживая свои кудри, непокорные, как пружинки. Марк Аронович смотрел на Андрея с задумчивой, немного печальной улыбкой, а Настино горло сушила духота.
– Зачет! – порхнуло из коридора.
Тимоша выпрямилась, взмахивая мокрыми ресницами, и словно отпустила тихое эхо:
– Зачет…
Колени у Дюхи дрогнули, моментом сбрасывая напряг, и он обессиленно рухнул на диван.
«Блаженны влюбленные…»
Чудилось, даже колеса выстукивали в ритме сердца, укачивая вагон. А за окном все те же деревья прятали горизонт за графичным узором ветвей, все та же зябь отливала липкой чернотой да взблескивала лужицами в бороздах.
– Станция Невель! – протяжно объявила проводница. – Стоянка пять минут!
Тот же день, вечером
Ленинград, улица Севастьянова
– Дети, в гостинице ведем себя культурно! – возгласила Циля Наумовна. – И организованно!
«Дети» захихикали, смешливо переглядываясь. Ну, классная, как скажет что-нибудь! Малышами бы еще назвала…
Я улыбнулся своему призрачному отражению в автобусном окне. Соученики плохо держали равновесие между детством и взрослым естеством, изо всех сил понукая неспешное течение жизни. В их возрасте это простительно…
– Мишенька, – Настя прижалась сбоку, обнимая мою руку, – спасибо тебе большое-пребольшое. Все та-ак здорово!
Я внимательно посмотрел в карюю невинность.
Поезд прибыл на Витебский вокзал в семь вечера, и нам подали красно-белый «Икарус», чтобы довезти до гостиницы. Тут-то сестричка и совместила коварство с проворством – опередила Хорошистку, заняв вакантное место со мною рядом, и сидит, довольная…
