камни, он рыл землю руками, как собака, отбрасывая комья в сторону.
— Саня, дыши! Саня, я сейчас!
Он наткнулся на ткань гимнастерки. Потянул.
Сначала показалось плечо. Потом голова.
Сашка Рябов смотрел в небо широко открытыми, удивленными глазами. На лице не было ни царапины, только из ушей текли тонкие струйки темной крови.
Мертв. Убило взрывной волной. Лопнули внутренности.
Алексей отшатнулся, сел на дно полузасыпанного окопа. Руки тряслись мелкой, противной дрожью. Он смотрел на друга, с которым еще утром делил последний сухарь, и не мог понять: как же так? Вот он, теплый еще. А его нет.
Злость.
Вместо страха, который сжирал его минуту назад, пришла холодная, тягучая злость. На этот вой, на это солнце, на немцев, которые пришли убивать Сашку, даже не видя его лица.
— Морозов! — рявкнул кто-то над ухом.
Сержант Коваленко. Гимнастерка разорвана на плече, лицо черно от копоти, но жив, чертяка.
— Живой? Винтовку в руки, мать твою! Живо!
— Сашка... — Алексей кивнул на тело.
— Потом! — Сержант схпил его за грудки и встряхнул так, что зубы лязгнули. — Потом поплачешь! Слышишь? Они идут!
Алексей прислушался. Сквозь звон в ушах пробивался новый звук.
Низкий. Утробный. Механический лязг сотен гусениц.
Земля под ногами начала мелко вибрировать.
Алексей схватил винтовку, вытер рукавом кровь с лица. Затвор лязгнул, досылая патрон.
Он выглянул за бруствер.
Поле перед ними, еще недавно золотое от ржи, теперь было черным и дымящимся. А по этому черному полю, разворачиваясь в боевой порядок, ползли серые стальные жуки.
Танки. Много танков.
А за ними, прячась за броней, перебежками шла серо-зеленая пехота.
— Без команды не стрелять! — пронеслось по редкой цепи выживших. — Подпустить ближе!
Алексей положил ствол на край воронки. Руки больше не дрожали.
— Ну идите, — прошептал он сухими губами. — Идите сюда, гады. За Саню. За маму.
Сначала пришла вонь. Едкий, сизый выхлоп солярки, который перебил запах полыни и пороха. Ветер погнал эту гарь на окопы, заставляя солдат кашлять и щурить глаза.
А потом земля вздыбилась.
Танки шли ромбом. Головной — приземистый, с коротким стволом пушки — перевалил через пригорок метрах в двухстах. За ним, рыча моторами, ползли еще два. Их гусеницы вгрызались в сухую белорусскую землю, поднимая тучи пыли. Лязг траков слился в один сплошной, давящий на виски гул.
Это были Pz.Kpfw. III — «тройки». Для сорок первого года — страшная сила против пехоты, у которой из противотанкового были только бутылки с бензином да связки гранат.
— По пехоте! — заорал сержант Коваленко, срывая голос. — Отсекай серых от коробок! Огонь!
Алексей вжался прикладом в плечо. Мушка плясала перед глазами. Он поймал в прорезь прицела фигурку в мышино-серой форме, бегущую за кормой танка. Нажал на спуск.
Винтовка сильно лягнула.
Фигурка споткнулась, взмахнула руками и упала лицом в пыль.
Алексей замер. Он только что убил человека.
Но времени на осознание не было.
— Еще! Бей! — орал кто-то справа.
Танковый пулемет огрызнулся длинной, хлесткой очередью. Пули взбили фонтанчики земли на бруствере, срезали сухую траву.
— А-а-а! — дикий, захлебывающийся крик разорвал грохот боя.
Алексей повернул голову. Молодого парня из третьего отделения, рыжего Ваську, отбросило на дно окопа. Половины лица не было. Кровь толчками била на глинистую стенку.
Алексей почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, но проглотил её вместе с гарью.
Танки подходили вплотную. Они не стреляли из пушек — экономили снаряды. Они просто давили.
Головная машина, ревя мотором, наехала на соседний окоп. Земля осыпалась под тяжестью многотонной махины. Раздался хруст — страшный, мокрый хруст ломающихся бревен и костей. И крик, который оборвался мгновенно, задушенный стальными траками.
— Гранаты! — Коваленко выскочил из своего укрытия. В руке у него была тяжелая связка гранат. — Жри, сука!
Сержант размахнулся, метя под гусеницу головного танка.
Связка полетела, кувыркаясь в воздухе.
Взрыв!
Танк дернулся, его повело в сторону. Гусеница, лязгнув, слетела с катков, обнажая блестящий металл. Машина встала, окутавшись черным дымом.
— Есть! — заорал Алексей, чувствуя дикую, пьянящую радость. — Горит, гад!
Но радость была короткой. Башня подбитого танка медленно, со скрипом повернулась. Черный зрачок орудия уставился прямо на Коваленко, который пытался достать вторую гранату.
Выстрела Алексей не услышал. Он увидел только вспышку.
Там, где секунду назад стоял сержант, взметнулся столб огня и земли. Когда дым рассеялся, на краю воронки лежала только обгоревшая пилотка.
Все. Командира больше нет.
Алексей остался один.
Остатки взвода, те, кто выжил после бомбежки, либо уже были мертвы, либо, не выдержав ужаса, бежали к лесу. Их спины мелькали в пыли, и пулеметы косили их, как траву.
— Куда?! Стой! — хотел крикнуть Алексей, но из горла вырвался лишь сип.
Второй танк, обогнув подбитого товарища, с ревом попер прямо на его ячейку.
Алексей видел заклепки на броне. Видел грязь на катках. Видел крест на башне. Эта стальная гора заслонила собой солнце.
Бежать было некуда. Позади — чистое поле, простреливаемое насквозь. Впереди — смерть.
В руке у Алексея осталась одна граната РГД-33. «Колотушка».
Он дернул кольцо запала. Пальцы не дрожали. Страх ушел, выгорел. Осталась только звенящая пустота.
— Ну давай... — прошептал он, глядя на надвигающуюся громадину. — Давай сюда. Я тебя с собой заберу.
Танк был уже в десяти метрах. Алексей привстал, замахиваясь для броска.
В этот момент башня танка довернула. Пулеметчик заметил одинокую фигуру в грязной гимнастерке, посмевшую встать во весь рост.
Дуло курсового пулемета полыхнуло огнем.
Удар был такой силы, что Алексея отшвырнуло к задней стенке окопа, как тряпичную куклу.
Боли он не почувствовал. Сначала было только удивление: небо вдруг кувыркнулось и ударило в затылок.
Граната, тяжелая, ребристая «ргедешка», выпала из разжавшихся пальцев. Она покатилась по дну ячейки, звякнула о лопату и замерла. Кольцо так и осталось на пальце.
Не успел.
— А... — попытался выдохнуть Алексей, но вместо воздуха из горла пошла густая, горячая пена.
Он посмотрел на свою грудь. Гимнастерка превратилась в кровавое месиво. Три пули. Три черные дыры, из которых толчками уходила жизнь.
Теперь пришла боль.
Она не была резкой. Она была тупой, холодной и огромной. Она заполнила собой всё: окоп, небо, солнце.
Земля задрожала так сильно, что зубы лязгнули.
Танк.
Стальная махина нависла над окопом, закрывая собой свет. Рев мотора ударил по ушам, вытряхивая душу. Гусеницы проскрежетали совсем рядом, осыпая лицо землей. Запахло раскаленным металлом, соляркой и
