смертью.
Танк не стал давить его. Он просто переполз через ячейку и двинулся дальше, к лесу, оставляя за собой шлейф сизого дыма. Для этой машины умирающий мальчишка был мусором. Недостойным внимания препятствием.
Алексей остался один.
Тишина возвращалась. Медленно, как вода в прорубь.
Он смотрел в небо. Оно было высоким, синим, равнодушным. По нему плыли белые облачка, похожие на вату.
«Мама... — подумал он, чувствуя, как немеют ноги. — Прости, мам. Не вернусь я. И корову не подою...»
Слеза скатилась по грязной щеке, прочертив светлую дорожку, и упала в пыль.
Темнота подступала с краев зрения, сужая мир до узкого туннеля. Стало холодно. Господи, как же холодно в этом июне...
Сердце ударило раз. Споткнулось. Ударило второй. И затихло.
Глаза Алексея Морозова остекленели. Душа, легкая и испуганная, выскользнула из растерзанного тела и растворилась в пороховом дыму.
Темнота стала абсолютной.
И вдруг в этой темноте вспыхнула искра.
Это был не свет в конце туннеля. Это был разряд тока. Жесткий, злой, чужеродный.
Он ворвался в угасающий мозг, как раскаленный гвоздь. Сжег остатки затухающих нейронных связей и заставил их работать заново.
Воля.
Холодная, расчетливая, стальная воля, которая отказывалась умирать.
Тело, лежащее на дне окопа, судорожно дернулось.
Пальцы правой руки, уже начавшие синеть, скрючились и впились в землю.
Грудь, пробитая пулеметной очередью, судорожно втянула воздух. Хриплый, булькающий, мучительный вдох.
Легкие наполнились гарью, но мозг это проигнорировал. Он уже сканировал повреждения.
«Три попадания. Легкое пробито. Большая кровопотеря. Шок второй степени. Жить осталось четыре минуты, если не перекрыть артерию».
Глаза открылись.
В них больше не было ни страха, ни слез, ни тоски по дому. В них был лед.
Человек, который лежал в окопе, медленно повернул голову. Он не смотрел на небо. Он смотрел на гранату, валяющуюся в ногах.
«РГД-33. Запал взведен. Полезно».
Он попытался пошевелиться. Боль пронзила тело, пытаясь выключить сознание, но он загнал её в дальний угол разума, как назойливую муху. Боль — это информация. Не более.
Он приподнялся на локте, харкая кровью. Осмотрелся.
Поле боя. Сорок первый год. Немцы прорвали оборону. Наши бегут.
— Бардак... — прохрипел он чужим, сорванным голосом.
Это было не его тело. Слабое, необученное, дырявое. Но это было единственное тело, которое у него было.
И он не собирался отдавать его червям.
Не сейчас. Не в сорок первом.
Человек зажал рану на груди ладонью, чувствуя, как горячая жижа течет сквозь пальцы. Другой рукой он потянулся к гранате.
— Ничего, — прошептал он, и губы его искривились в злой, хищной усмешке. — Повоюем еще, рядовой. Вставай. Война только начинается.
