и отобьём твою бабу? — хмыкнул я. — Слабо?
— А давай, — зло прошептал он.
И мы как два пирата, которых мотает по палубе морской шторм, пошагали биться за счастье и мужское достоинство. Идея была прямо скажем — дрянь. Никого и ничего в таком состоянии мы отбить не могли. Да и смысла драться за барышню, которая поматросила и бросила простодушного доброго мужика, не было никакого. Но «огненная вода» приятно будоражила кровь и буквально влекла на ратные подвиги.
— Молодые люди, а который сейчас час выше нуля? — с вызовом спросил я, так как Павел на подходе к здоровенному молодому бугаю просто оробел.
— Паша, твоё поведение в данную минуту неприлично, — визгливым голосом сообщила ветренная гражданка.
— Пошли вон, бродяги, пока я вас не покалечил, — проскрежетал бугай.
— А ты кто такой? — голос моего друга дал петуха, а ещё он громко и смешно икнул.
— Ты сам-то кто такой? — захихикал молодой амбал.
— Он — хороший и порядочный человек, — вступился я за Павла. — Поэтому сейчас я тебя буду перевоспитывать.
Я встал в боксёрскую стойку, криво улыбнулся и принялся медленно перекачиваться с ноги на ногу. Кстати, что-то подобное я видел в фильме Жан-Клод Ван Дамма «Кикбоксер». Там был такой эпизод, когда пьяненький Ван Дамм танцевал, а затем ещё и дрался в нищей азиатской забегаловке. Только я не мог махать ногами, подобно известному актёру. Да и, пожалуй, бить руками так же, как он — тоже не мог.
— Паша, скажи своему другу, чтоб он от нас отвязался! — визгнула барышня.
— Да ладно, — загоготал бугай и внезапно нанес мне длинный прямой удар.
Но каким-то чудом моя голова ушла с линии атаки. Я нырнул чуть в сторону, и молодой здоровяк провалился и еле-еле удержался на ногах. «Ах ты — сука», — прошипел он и ещё раз атаковал меня. Но уже правым боковым. Я же вновь выжил. Мой организм сработал на автомате, и непонятно как перенёс к правому боку противника. И я тут же выдал свой коронный апперкот, когда кулак летит снизу вверх невидимый для глаз соперника. Бугай ойкнул, покачнулся и рухнул к моим ногам.
— Мерзавец! — прокричала барышня и саданула меня сумочкой по голове.
И далее темнота медленно опустилась перед моим затуманенным взором.
* * *
Но темнота, в которую я погрузился, не была абсолютной и бесконечной. Сначала, спустя какое-то время, над моих ухом кто-то прокричал: «Позовите доктора! Никон, в ауте!». Потом в мои глаза ударили десятки ламп, закреплённых под очень высоким потолком. И я догадался, что в данную секунду лежу под крышей спортивного манежа. Как меня перенесло за очень короткий промежуток времени с набережной Геленджика в манеж — мозг понимать отказывался.
— Никон, ты как? Ты вообще живой? — потряс меня за плечи мужчина, очень похожий на полузащитника московского «Спартака» Юрия Гаврилова.
— Никон-Никон! — загомонили парни в красно-белой форме, стоящие вокруг меня.
— Вам нужен маленький мобильный телефон, чтоб позвонить? — пролепетал я в ответ.
— Походу наш Никон умом тронулся, — пробурчал футболист очень похожий на Александра Заварова.
— Да не, мужики, сейчас он отлежится и всё будет нормально, — произнёс вылитый Фёдор Черенков.
Затем ко мне подбежал доктор, крупный и мощный мужчина в очках и положил что-то холодное на затылок. Потом появились носилки, на которые меня переложили Заваров, Гаврилов и Черенков. Кроме того, мужчина в чёрной судейской форме попросил, чтобы мы поторапливались, так как осталось ещё 5 минут игрового времени. И только тогда я примерно понял, что происходит. Идёт какой-то футбольный мачт на искусственном поле манежа. Счёт, судя по электронному табло — 4:1, выигрывает московский «Спартак, а проигрывает московское 'Торпедо». И я, походу, играю за «Спартак».
«Ни-кон!» — вдруг выкрикнули болельщики на единственной переполненной трибуне и ладонями отбили знакомый с девства ритм: «Та-та-та-та, та-та».
— Лежи-лежи, не шевелись, — шепнул мне Юрий Гаврилов, пока меня несли за пределы поля. — Ты когда четвёртый гол вколачивал, упал и затылком о ковёр шарахнулся. Если сотрясение, то это хреново.
— Это ещё почему? — заинтересовался я.
— В Италию тогда не полетишь, — ответил Саша Заваров. — Вылет уже через три дня.
— Италия — это хорошо, — мечтательно буркнул я. — Солнце, воздух, красивые загорелые итальянки.
— Причём здесь итальянки? — опешил Заваров. — Ты чё несёшь? Вообще, что ли ничего не помнишь? Гаврила, это полный аут, — пожаловался он Гаврилову.
— Потом поговорим, не сейчас, — прошипел тот в ответ.
— Ничего-ничего, мужики, Никон отлежится и всё будет нормально, — снова попытался меня успокоить Фёдор Черенков.
«Твои слова, Фёдор Фёдорович, да Богу в уши», — подумал я.
Далее носилки со мной уложили на ковёр и над моим лицом нависли ещё два человека — Николай Петрович Старостин и Георгий Александрович Ярцев. Тем временем судья дунул в свисток и матч под крышей манежа продолжился. «Вот это засада, — пронеслось в моей больной голове. — Я помню почти всех известных советских футболистов и футбольных чиновников и функционеров, но совершенно не знаю — кто я и откуда? И почему я сначала думал, что вывалился из 1980? А сейчас мне почему-то кажется, что я недавно побывал в 2021 году? Господи, за что мне это всё? И как мне дальше жить?».
— Виктор Саныч, что с Никоном? — спросил Старостин доктора.
— Надо бы его отправить на рентген, есть подозрение на сотрясение мозга, — ответил Виктор Саныч. — У тебя, Никон, голова кружится? Может есть тошнота?
«Странное всё же у меня имя, Никон? — подумал я. — Никон — это же вроде был какой-то монах. Он ещё реформу Никоновскую провёл. Сначала люди крестились двумя пальцами, а потом стали тремя. Интересно, а что делали те, у кого пальцев на руке не хватало до нужного количества? Глупая какая-то реформа. Два перста всегда найдётся, а три может и не всегда».
— Сколько видишь пальцев? — доктор сунул мне под нос два пальца, коими крестились до Никоновской реформы.
— Два оттопыренных и три согнутых, — проворчал я. — И голова не болит. Пить только хочется.
— Ну, слава Богу, — с облегчение вздохнул Николай Старостин, морщинистый, седовласый мужчина с умными и внимательными глазами. — Через три дня лететь в Италию, а сборная
