Ненормальный практик 11 - Отшельник Извращённый

до сих пор горят. На рынке торговец, у которого я хотел купить тапки, так как мои старенькие, так вот он мне такого, такого наговорил! И про мою матушку и про сестру, и про то, какой я дурачок. А Вы — нет, Вы совсем другая. Я и подумал — настоящая, благородная, тихая, как цветок. А вы ещё и из деревни оказались. Вот теперь всё сходится. Деревенские девушки ведь всегда добрее, у нас в провинции тоже так — деревенские добрые, городские бойкие. Это везде так.

Мэй смотрела на него с улыбкой и понимала, что он вообще даже ни каплю её не раскрыл. Принял новую версию на чистую веру, от чего ей даже стало странно не по себе… она же обрадовалась, что он никогда не узнает о том, что она на самом деле убийца. Что никогда не подумает о ней плохо. Совершенно нелепая женская радость. Её маленький секретик всё также под замком.

— Вы очень добры, господин Сань Сан, — сказала она и опустила глаза в пиалу.

— Я? Да нет же, совсем не добрый, — серьёзно ответил Сань Сан, — просто говорю, что вижу. У нас в провинции врать некрасиво.

К их столику подошёл тощий племянник Ху-эр и поставил блюдце с четырьмя цзунцзы — два сладких, треугольных, обвязанные тонкой соломенной верёвочкой, оба другие — солёные, продолговатые, обвязаны потолще.

— Цзунцзы, — гордо сказал Ху-эр и тут же убежал.

Сань Сан посмотрел на те с благоговением:

— Госпожа Мэй, прежде чем мы начнём, хочу признаться, я никогда в жизни не ел цзунцзы. Так что простите, не знаю, как их едят. Научите? Посмотрю как Вы будете это делать, а я повторю, — и улыбнулся.

Мэй тихо хмыкнула, чёрные глаза блеснули:

— Смотри и учись, Сань Сан, — и взяла палочками солёный цзунцзы. Посмотрела на него. На самом деле в Японии в детстве она ела точно такие же — у японцев они называются тимаки и подаются на свой Танго-но-сэкку, что приходится ровно на тот же день, что и Дуаньу. — Для начала нужно развязать верёвочку, вот так, — ловко развязала она нить на бамбуковых листьях. — Теперь развернуть листья, а дальше есть палочками или руками, кто как любит. — и взяла палочками кусочек свининки с рисом и яичным желтком и надкусила.

— Понятно. Вы очень красиво едите, — улыбнулся юноша, — Ну-с, я тоже попробую!

И взял солёный цзунцзы. Потянул за верёвочку. Та, падлюка, не поддалась! Узел был завязан крепко, кто так постарался-то⁈ Сань Сан нахмурился от того, что не получилось также изящно, как у Мэй, потянул сильнее. Узел всё равно не поддался! Тогда потянул ЕЩЁ СИЛЬНЕЕ!!! Упёршись локтем в стол, и верёвочка-таки лопнула, а цзунцзы выскользнул из рук, описал в воздухе дугу и шлёпнулся на стол, бамбуковые листья раскрылись, горка горячего клейкого риса с кусочком свинины вывалились прямо посередине столешницы.

Сань Сан замер с верёвочкой в руке.

Мэй посмотрела на горку риса, сжала губы в трубочку, чтобы не засмеяться, но не сдержалась и залилась девичьим смехом. При чём так невежливо, несдержанно! Куноити вообще ни разу так не смеются! Но она смеялась искренне красиво, как не смеялась уже очень давно. Казалось бы, ну уронил он закуску, ну и что? Но на неё это сработало. Когда все вокруг идеальные, этот мальчишка был просто собой. Неуклюжий, забавный. Ну и, может потому что он ей нравился? Поэтому для неё всё выглядело мило.

— Вот же, — пробурчал растерянно Сань Сан. — Я такой неряха, госпожа Мэй, простите, даже цзунцзы не могу развязать. Что ж за день сегодня такой, не понимаю…

— А по мне, так прекрасный день, господин Сань Сан, — улыбалась Мэй, как сама же на этих словах одёрнула себя:

«Зачем я это сказала? Он может не так подумать… Я не должна быть слишком милой с ним. Это лишнее. Не нужно переусердствовать. Не хочу разбивать ему сердце, я кажется нравлюсь ему… Лучше не раздувать искру в пламя… тушить ведь нечем…»

Но вторая её половина, что уже начала смотреть на Сань Сана с тёплым покровительством, с каким зрелые женщины смотрят на симпатичных юношей, ответила: «Не переусердствовала, а сказала правду. День у него и правда прекрасный. Встретил куноити-архимагистра, сидит развлекается. Знал бы он насколько я крута! И, вообще, наверняка Юкка смотрит в оба и корит меня за происходящее — пусть. Уж сама я себя точно не буду ругать, что отдыхаю в компании этого милашки, имею право один раз в жизни отдохнуть!»

Так что их посиделки продолжились.

Они поели цзунцзы. Мэй снова показала Сань Сану, как правильно разворачивать закуски, Сань Сан больше не ронял их. Им обновили бульон. Мэй обожгла язык, Сань Сан охнул и предложил ей подуть на ложку, та сказала, что взрослая женщина и сама умеет дуть, и свернув губёшки в трубочку, приступила, а он наслаждался видом сиего действа. Похоже, она даже не понимала, что он по-своему наслаждается обедом. Разговор шёл сам собой. Сань Сан рассказывал про свою провинцию, матушку, про то, что в Пекине ему не нравится дождь, но нравятся белые акации на улицах, не нравится, как орут носильщики, но он без ума от местной еды, а ещё, что хочет на праздничных гонках обязательно увидеть драконьи лодки и как бьют в барабаны. Мэй слушала, и иногда отвечала. Про свою выдуманную деревню Чэньцзятун она рассказывала минимум, мол та небольшая, вокруг персиковые сады, матушка её строгая, отец умер шесть лет назад, замуж так и не вышла из-за постоянной работы, да и война идёт, не до этого, детей у неё нет, с матушкой живёт вдвоём в маленьком домике у дороги. Всё это она придумывала на ходу, при чём складно, как куноити клана Тени и должна уметь придумывать. При этом она ловила себя на том, что некие детали в её выдумке уже будто бы и не выдумки, а просто тёплые образы, мечты… о которых грезит женщина её возраста… О маленьком домике, детишках, тёплой семейной жизни.

В какой-то момент Сань Сан вдруг сказал:

— Госпожа Мэй, я спрошу одну вещь, и простите меня, если это неприлично. У Вас руки… как у девушки, которая занимается боевыми искусствами. А ещё заметил, как Вы поправляли волосы, очень собрано. — он улыбнулся и чуть приподнял подбородок, расправил плечи, — Я ведь дома в провинции тоже немножко