Волшебник презрительно выпятил нижнюю губу.
— Сколько радости может принести обмен одного заложника на другого? На что ты рассчитывал, когда предлагал купить меня, как овцу на базаре? Что я брошусь тебе на шею и назову любимым? ЩАЗ! Да меня при одной мысли о нашем грядущем союзе — так и знай! — тошнит!
— А меня — еще больше, — неприязненно искривил губы герцог.
Одно дело, когда отвергающей и презирающей стороной являешься ты.
И совершенно другое, когда отвергают и презирают тебя.
Даже если этого отвержения и презирания ты еще минуту назад желал всей душой.
— Это почему тебя больше? — обиженно насупился маг, вызывающе скрестил руки под грудью (На той груди, которую сотворила ему Серафима, руки его не сходились, как ни пытался) и выставил ногу в облегающем парчовом сапожке.
Тугие шелковые перси мага заколыхались и демонстративно приподнялись.
Морхольт скрипнул зубами, отвел глаза и, делая колючую паузу почти после каждого слова, будто нарезая предложения на куски, хлестко заговорил.
— Потому что ты — испорченная, бестактная, сварливая и наглая грубиянка. Которая не имеет ни малейшего представления о поведении в приличном обществе. И за один вечер, не прилагая к этому никаких усилий, может настроить против себя полстраны. Может, у вас в Гвенте так принято. Но то, что допускается среди варваров, меж цивилизованных народов…
И чародею ничего не оставалось делать, как только оправдывать походя созданный имидж.
— Ах ты, мужлан неотесанный!!! Валенок уладский!!! Дундук деревенский!!! Боров недорезанный!!! — возопил Агафон, и пыль на карнизах содрогнулась — И ты еще смеешь…
Морхольт побелел и занес кулак, Олаф потянулся к топору, эрл — к кинжалу, менестрель — к арфе…
И тут чародей почувствовал, как кто-то сильными руками ухватил его за плечи, развернул и упер лицом в колючее дешевое сукно.
Синхронно в бок ему ткнулся кулак.
— Ай! — вырвалось искренне у него. — Мне ж больно!..
— Не страдайте так, моя госпожа… — он почти не узнал в елейно-плаксивом кудахтанье, зазвучавшем над его головой, голос Серафимы. — И вообще никак не страдайте… Ведь со смертью вашего благословенного папашеньки, да будет земля ему пухом, ваши обязательства перед уладским троном сошли в землю тоже. И вы вольны сейчас собрать свои манатки, и бежать вон из хатки. Вернуться к холостой жизни, так сказать.
— Убийца, убивец, душегуб, мучитель, палач, кат… — монотонно, но докучливо бубнил из своего угла Кириан, добросовестно внося посильную лепту в неразбериху и истеричность момента.
— ДА ПОГОДИТЕ ВЫ ВСЕ!!! — исступленно взревел Морхольт. — Можете вы помолчать хоть минуту?! Куда вернуться?! Какие манатки?! Кто убивец?! С чьей смертью, наконец?!?!?!
— А разве ты только что не сказал, что король Конначта?.. — изумленно выпустил кинжал и вытаращил бесцветные глаза в опушке коротких прямых ресниц Ривал.
— НЕТ!!! — мученически воздел руки к потолку герцог. — Не сказал!!! Потому что в этой буйнопомешаной семейке мне и рта раскрыть не дают!!! А ведь единственное, что я хотел сообщить — еще полчаса назад!!! — что Конначта подхватил какую-то заразу и лежит в постели!!! И посещать его в таком состоянии — не надо!!!
Волшебник вывернулся из объятий царевны, развернулся, перегруппировался и пошел в атаку — руки под грудью, подбородок вздернут, ножка в розовом сапожке выставлена на обозрение и оценку жениха.
— Ну, это вы, милейший Морхольт, так думаете…
Полукруглая дверь, похожая больше на амбарную, приотворилась, и перед жадным взором Агафона предстал спертый, пропитанный зловонными миазмами мазей и притираний полумрак, скупо скрывающий в своих сумрачных глубинах просторную комнату.
В правой ее стене пылал жарко камин, посылая ароматы медленно сжигаемых на внешних углях предположительно целебных трав к потерянному в темноте потолку. Целая армия горшочков, пузырьков, флаконов и прочих баночек, щеголяя наброшенными на горлышко тряпицами или их отсутствием, выстроилась на приземистом кривоногом столике в полуметре от огня и добавляла по мере сил и возможностей к общей какофонии запахов в покоях больного.
Если бы волшебнику не сообщили заранее, что так пахнут лекарства, призванные облегчить страдания злополучного короля, он бы подумал, что это какая-то извращенная уладская пытка, от которой свербит в носу так, словно там работает бригада горнопроходчиков, вытекают слезами глаза и дерет во рту, словно ржавым напильником, обмазанным смесью из перца, чеснока и гуталина.
Под закрытыми наглухо узкими ставнями в дальнем конце покоев стоял второй и последний предмет мебели — неширокая голенастая кровать с высокими резными спинками.
На ее устеленной соломой спине возлежал…
— Кто?.. Это?.. — чихнул Агафон и рефлекторно схватился за грудь — не отвалилась ли.
— Стоять!
Стражник выбросил поперек подхода пику, отрезая посетителя его болящего гвентянского величества от объекта посещения.
— Попробуй только переступи порог — и я прикажу запереть тебя на другом этаже до тех пор, пока мы не поженимся, — зло и холодно рыкнул Морхольт.
Самолюбие первого рыцаря, глубоко уязвленное поражением в битве при гостиной бриггстского замка, изнывало и страдало не хуже предъявленного на дочернее обозрение Конначты.
— Ну, мусипусик мой… — капризно проворковал главный специалист по волшебным наукам.
Но мусипусик был непреклонен.
— Мне не нужна эта зараза по всему замку, — яростно поджал губы он. — И так больны уже пятнадцать человек.
— Пятнадцать?.. — молниеносно побледневшим эхом повторил чародей. — Это так опасно?
— Да, — хмуро выдавил Руадан. — Пятнадцать заболевших и семь покойников. За два дня. Не считая собак и куриц.
Маг мгновенно распахнул веер и попытался зарыться в него лицом.
— А… это у вас не чума, часом? — малодушно попятился он и укрылся за спиной такого же огромного и угрюмого, как и хозяин, солдата гарнизона.
Громила смешно подергал носом и чихнул.
— Л-лекари говорят… что нет, — не особенно убедительно проговорил первый рыцарь.
— И это радует… — загробным голосом пробормотал маг, приподнялся на цыпочки, и из-за крутого плеча стражника попробовал разглядеть лежащего на кровати человека, не выставляя при этом на его обзор и дыхание моровой язвы себя.
Хотя, если признать по чести, разглядывать особенно было нечего: лицо, руки и даже шею страдальца покрывали обильно запачканные всеми цветами бурого бинты.
— Это… кровь?.. — нервно дернул подбородком в сторону неподвижно лежащего человека волшебник.
— Телесные жидкости, говорит знахарь. А, может, еще что… — брезгливо поморщился герцог. — Я в таких тонкостях не силен.
— Какая гадость… Бедный папочка, я хотела сказать! — спохватился Агафон.
— Ну, что? Ты удовлетворена? — сурово вопросил Морхольт, чихнул в рукав и крепко взял суженую за плечо. — Пойдем.
— Да! — радостно воскликнул волшебник, но пред внутренним взором его тут же предстала ехидная физиономия Серафимы, справедливо вопрошающей: «И ты даже не попытался прорваться? А ты уверен, что это был не труп? И не кукла?»
Какое это, оказывается, опасное занятие — быть принцессой…
— Нет.
— Что?.. — не понял герцог.
— Да нет, я говорю, — протискивая слова сквозь готовый вырваться стон ужаса, мужественно и почти обреченно повторил чародей. — Не удовлетворены мои дочерние инстинкты. Не отзывается душа песней.
— К нему я тебя не пущу! — стальная хватка сжала хрупкое волшебничье плечо и заставила ойкнуть.
— А я и не рвусь! — так искренне выпалил Агафон, что Морхольт тут же поверил и захват ослабил.
Но не отпустил.
— Я просто хотела… полюбопытствовать… — промямлил маг, экстренно стараясь отыскать безопасный курс между разящим сарказмом Серафимы и разящим дыханием неопознанной инфекции (И с каждой секундой склоняясь к инфекции как к более безопасному явлению). — Папенька… в сознании?.. С ним… можно поговорить?
