— Нет, — отрезал Руадан. — Он не приходит в себя с того момента, как упал в обморок в своей камере. Знахарь говорит, что скорее, чем через пять дней…
Больной чихнул и выругался.
Морхольт выругался и чихнул.
Но этого уже никто не слышал, потому что просиявший как солнышко в полночь чародей, не теряя времени даром, приложил к физиономии скомканный подол верхней юбки, повис на руке солдата и заполошно заголосил:
— Свершилось чудо!!! Папочка, папочка, ты меня слышишь?! Это я, твоя дочечка Эссельте!!! Пока плыли сюда, мы чуть не потерпели кораблекрушение, и я охрипла от крика и простыла так, что развился катарсис верхних дыхательных путей, но ты за меня не беспокойся!!! Мне уже лучше!!! Но самое главное, что ты завтра будешь на свободе, папенька!!! Ты меня понял? Завтра! И даже скорее, чем ты думаешь!!! Потерпи еще денек, и скоро ты будешь волен мчаться куда угодно!!! Понимаешь?
Рука с единственным неприкрытым пальцем — указательным, с огромным бордовым фамильным рубином в стальной оправе, как его и описывал Ривал — шевельнулась еле, и с одра болезни донесся слабый хрип.
— Я… кажется… слышал… голоса?.. Или это пение сиххё, что пришли по мою душу?.. Прочь, окаянные… прочь… я не умру, пока не дождусь своей дочери…
— Твоя дочь — я! И я прилетела… то есть, приплыла к тебе… на крыльях любви… чтобы вызволить тебя из этой дыры!
— Ах, где же она… моя милая… э-э-э-э… Эзельта?..
Агафон возмутился.
— Слушай, батя, ты что — глухой? Во-первых, не Эзельта, а Эссельте. Это даже я запомнила. Во-вторых, это я и есть. А, в третьих, я принесла тебе добрую весть о том, что уже завтра ты будешь резвиться на свободе, потому что я приехала сюда… только ради тебя. Понял?
— Кто… здесь?..
Волшебник раздосадовано крякнул.
— Вы мне не говорили, что эта ваша зараза дает осложнение на уши, ваша светлость.
Морхольт покривил презрительно губы.
— Зато я говорил, что он не в себе. Он бредит.
— Бредит он… — пробурчал чародей. — Ты ради него на такие жертвы идешь, а он, видите ли вы, бредит…
И тут же снова приподнялся на цыпочки, оперся на преграждающую ему дорогу пику, и завопил:
— Папенька, папусик, папандопуло! Ты меня слышишь?!..
— Тихо… — одышливо пропыхтел больной.
— Ничего себе — тихо! Я ору, как оглашенная!!!
— Тихо стало… наверное, показалось… Один, один… всегда один…
— П-пень глухой… — скрипнул зубами маг, выдохнул устало, с чувством выполненного долга отступил в коридор, опустил смятую юбку и снова раскрыл свой противоинфекционный веер.
— Пойдемте, изверг. Я должна поведать дядюшке, до какого плачевного состояния вы довели некогда гордого монарха величайшей после Лукоморья державы Белого Света. И ужин, наверное, остывает?
— Если бы у меня была такая дочь, я бы удавился… — пробормотал Руадан вполголоса.
А погромче добавил:
— Идемте. Дорогая.
— К счастью, вас, дражайший герцог, ожидает нечто лучшее, чем такая дочь, как я, — не удержался и мстительно молвил волшебник.
— Что? — остановился и обернулся рыцарь.
— Такая жена, как я. Ну, не стойте же, милый. Перебирайте ногами, — обворожительно улыбнулся во всю помаду и прощебетал шелковым голоском Агафон. — Чума-чумой, как говорится, а обед по расписанию.
Брат королевы побагровел, резко повернулся и яростно загрохотал сапожищами по гулкому полу коридора, словно хотел вколотить их в серый холодный камень.
Удовлетворенный специалист по волшебным наукам показал спине брата королевы язык, подобрал юбки и вприпрыжку поскакал вслед.
В ожидании намеченного генштабом времени проведения спецоперации «Побег», ее участники собрались у неширокого стрельчатого окна, выходящего на высокую зубчатую стену с ее одиноким часовым, меланхолично взирающим на лениво перелаивающуюся собаками и перекликающуюся усталыми бабами деревушку, рассыпавшуюся по склону холма, будто раскиданные ребенком кубики.
Воздвигнутое за околицей в преддверии выходных гастролирующее шантоньское шапито соблазняло любопытных, но утомленных дневными полевыми работами селян выцветшими и облупившимися наполовину сценами из цирковой жизни на поношенном брезенте стен, хриплыми голосами невиданных зверей и бессвязными отрывками манежной музыки. Выводок детишек, от мала до велика, казалось, прописался на вечное жительство под его хлипкими стенами.
— Ярмарка у них завтра… — отрешенно проговорил Олаф. — Еще из пяти соседних деревень люди придут. А цирк вчера приехал… Говорят, в первый раз за всю историю Улада. Раньше их не пускали… закон даже такой был… дурацкий… А сейчас одумались, видать. Из замковой знати кто-то, солдаты сказывают, перекупил — они хотели на другую ярмарку свернуть. А теперь тут выступать будут. Вот бы поглядеть…
— Будет у нас сегодня ночью цирк, — кисло фыркнул Ривал. — Свой собственный. Бесплатный.
— Если не поймают, — оптимистично добавил Кириан.
— ЧуднЫе они, эти ваши соседи… — дивясь неожиданной мысли, покачал головой Агафон. — У них чума, а они цирк приглашают.
— Помирать — так с музыкой? — предположил отряг.
— Не понимаю, чего тут чуднОго, — пожал пухлыми плечами бард. — Деньги были заплачены. Обратно их никто не отдаст. Так пусть выступают.
— Цирк во время чумы… — пробормотала Сенька и снова погрузилась в молчаливую задумчивость — не иначе, как о своем, о женском…
Планы были составлены, маршруты сначала отхода, а затем и отлета, прописаны, роли распределены, ужин съеден, вылазка Агафона к одру внезапной хвори Конначты обсужена-обряжена не по разу, обширнейшая коллекция звериных голов, украшающих покои, осмотрена вдоль и поперек, а темнота, напуганная радужным майским вечером, порыкивающим дрессированными львами и позвякивающим оркестровыми тарелками, всё не наступала и не наступала.
И поэтому всё, что оставалось нетерпеливо рвущимся в дело отважным искателям приключений — это смирно стоять у окна и глядеть на отходящую ко сну природу Улада.
За деревней и шапито в неохотно подступающих майских сумерках виднелись бесконечные, как зеленые морские валы, холмы, покрытые веселой весенней травкой и редким кустарником — точно такие же, как тот, на котором знаменитый, но забытый архитектор с именем, а, может, и фамилией на «Н» поставил когда-то замок Руаданов. В низинах, собираясь неуклюжим белесым дымком, из дневного убежища понемногу появлялся туман.
— Скучноватый пейзажик… — рассеяно проговорила Серафима, равнодушно взирая на застывшее столетия назад земное море. — Скучноватый народ… Скучноватая страна…
— Совершенно точно! — истово закивал Ривал. — Нудное и маетное место. Гвент гораздо интереснее!
— Да? — вяло усомнилась царевна.
— Конечно! — горячо подтвердил приемный дядюшка Агафона. — Вот, к примеру, месяца не прошло, как дома праздник урожая справили!
— Чего-о?.. — забыла скучать и вытаращила глаза Сенька.
Ривал принялся добросовестно загибать пальцы.
— Овса, проса, ржи, гороха, чечевицы…
— Да нет же! Я хотела спросить, чего праздник? Или я не то расслышала?
— Ах, это! — хитро ухмыльнулся эрл. — Правильно-правильно!
— Но урожай… в апреле… пусть даже гороха?.. — как самый подкованный в области агротехники, волшебник сомнений своих упорно не оставлял.
— Может, озимых? — порылся в своем сельскохозяйственном багаже и выдвинул результат поисков на всеобщее обозрение Олаф.
— Нет-нет, что вы! Мы ж не в Тарабарской стране живем, откуда у нас озимой урожай в апреле, — снисходительно-добродушно усмехнулся Ривал. — Всё объясняется гораздо проще. Этот праздник — Первого Колоса, как мы его точнее называем — обманный.
— Уже и вправду интереснее, — заинтриговано склонила набок голову царевна.
— Наши далекие предки изобрели это торжество, чтобы надуть сиххё.
— Кого? — недопонял отряг.
— Сиххё. Но это уже другая история. Я расскажу ее после.
— До темноты как раз успеем, — подтвердил Кириан, тоскливым взором наблюдавший за неспешным сошествием усталого светила к месту ночного покоя. — Все истории перебрать, географии, алхимии, алфизики, алматематики и алприродоведения…
