приближается. Может пнуть, может снова ухватить и поднять для удобства. Мне всё равно: мне хватит доли секунды, чтобы войти в контакт и… можно сердце остановить, можно дыхание парализовать или…
От пришедшей в голову идеи чуть не расхохотался. Помешала вспышка боли во всём лице, так что ограничиваюсь гримасой.
— Отец! Что вы делаете⁈ — вмешивается вставшая Сесилия.
Ей можно, она неприкосновенная. В нашей семье прикосновенный только я, причём для всех.
Граф останавливается, налитыми кровью глазами вперяется в дочь.
— Вы же его сейчас убьёте. Что он такого сделал? — беспокойства в голосе почти не слышу, голого любопытства намного больше.
— Что он сделал? — граф переспрашивает так, что у меня внутри холодеет.
Но тут же отпускает — больше не дам себя безнаказанно избивать.
— Я вызвала целителя! — в столовую влетает матушка, и открывшаяся картина воображение её не потрясает. Если только чуть-чуть.
— Он избил Хендрика до полусмерти, — почти спокойно осведомляет сестрицу граф.
— Стэн? Хендрика? До полусмерти? — с каждым вопросом рот Сесилии от удивления открывается всё шире. Глаза тоже.
С огромным сомнением оглядывает лежащего меня. Вполне её понимаю. Слабый и никчёмный младший жестоко и между делом избивает крепкого старшего брата, которого вдобавок побаивается? Хендрик меж тем уже мало уступает в комплекции взрослому мужчине. То, что избиение жестокое, ей понятно хотя бы из отсутствия брата на завтраке и возмущения родителей. То, что между делом, — тоже ясно. По моему нетронутому виду. Ни синяка (то есть до отцовского рукоприкладства) ни ссадины, ни царапины.
До моих славных родителей что-то доходит. Почему-то их отрезвляет вид Сесилии, которая задумчиво потирает лоб. Не зря я считаю сестрицу самой умной в семье. Не учитывая меня, конечно.
— Стэн намного слабее Хендрика, — Сесилия озвучивает свои сомнения. — Стэн, как ты это сделал?
— В-в-я-н-делал… — всё, что я мог сказать.
Во рту будто каша.
Наклоняю голову в сторону и сплёвываю изрядный сгусток крови. Сесилия морщится, матушка отшатывается. Его сиятельство приходит в себя.
С трудом поворачиваюсь, чтобы опереться на руки, перед глазами на полу маячит кровавая клякса. Подтаскиваю непослушные ноги. Кое-как воздеваю себя в вертикальное положение. Мне никто не помогает.
— П-ш-ш-ли-ф-ф-с-е-е… — дальше не продолжаю, не получается.
Шатаясь, кое-как дохожу до двери. Мои любимые родственники остаются на месте. И то хлеб. А то добавят ещё.
Помогает мне дворецкий. Доводит до двери в мою комнату и дальше. Сочувственное молчание прерывает только тогда, когда я кое-как размещаю на кровати своё многострадальное тельце.
— Позвать целителя? Он ещё не уехал.
Отмахиваюсь молча. Говорить трудно, всё лицо распухло. Во-первых, сам разберусь, во-вторых, граф откажется платить.
Уже в одиночестве провожу самоинвентаризацию.
Переломов нет, ушибов и ссадин полно. По всему телу. Только ноги и спина уцелели. Пара зубов шатается. Лёгкая контузия, голова до сих пор кружится и в ушах шумит.
«Спи, — приказывает предок, — я разберусь».
«Недооценил я тупость Хендрика», — эта последняя мысль провожает меня в обморочный сон.
За полчаса до обеда.
Просыпаюсь. Щупаю языком зубы — стоят твёрдо. Но во рту по-прежнему тесно. Осторожно трогаю лицо, результатов обещанного от предка не чувствую. Оно раза в полтора стало шире. Причём с уклоном в левую сторону.
Осторожно поднимаюсь, сажусь. Короткий прилив головокружения быстро проходит. В ушах не шумит. Оглядываю открытую часть рук — синяки расцвели живописными пятнами.
Поднимаюсь, подхожу к зеркалу. Предку моему оно не нравится, где-то он и получше видал. Знаю, что есть такие, хотя бы в матушкиных покоях или у Сесилии. Но дорогие очень.
М-да… что-то не слишком предок утрудился. Если справа лицо всего лишь багровое, то с левой стороны с синюшным оттенком. Правша мой папашка, поэтому с правой бьёт сильнее.
Придётся самому исправлять…
«Нет!», — меня останавливает короткий приказ предка. Далее стою минут десять, внимательно выслушиваю инструктаж. М-да, мудрый он старикан, я бы сам ни за что не догадался.
В дверь кто-то постукивает ногой, на моё невнятное «угу» она открывается. Паула.
— А-ах! — эта дура всплёскивает руками, и поднос с обедом рушится на пол.
Рассматриваю остатки. Меня часто поражает тупость окружающих…
«Неотъемлемое свойство реального мира. Люди очень медленно умнеют. Просто прими это».
Почти вижу, как предок флегматично пожимает плечами. Парадоксальным образом успокаиваюсь сам.
Тупость не в том, что девушка выронила поднос. Обычная неловкость. Бывает. Идиотизм в том, что принесли мне обычный обед. Имбецилы! Мне жевать почти невозможно.
— Я сейчас всё уберу, Ваша милость, быстро уберу и принесу снова… — суетится девушка, подбирая всё, что можно собрать руками.
Ага. Принесёт. Точно такой же. Бесцеремонно беру её, копошащуюся у моих ног, за волосы. Подтягиваю вверх.
— Б-бульфон, ф-дура. П-пуфсой. К-хифшель. В-лошку. Ф-с-с-ё, — выговариваю кое-как.
Хлопает глазами бестолково. Врезать ей, что ли? После этого у неё вроде сообразительность резко усиливается.
Ограничиваюсь тем, что разворачиваю её лицом к двери и подталкиваю.
Приносит мне затребованное через полчаса. Аккуратно и медленно ем, почти не раздражаясь. Учусь принимать мир, какой он есть, согласно завету предка. Когда закончил есть, показал девушке пальцем на лепёшку, а затем постучал этим же пальцем себе по виску. Девушка краснеет. Кому понравится, когда его тупым обзывают?
После этого с огромным трудом объясняю ей, что она должна говорить, если её спросят.
— Пфофтори.
— Я подошла к лестнице, — со старательной медлительностью говорит Паула, — и увидела, как Ваша милость поднимает Его милость Хендрика и уносит в его покои. Приходила я затем, чтобы занести Вашей милости выстиранную одежду. Больше я ничего не видела.
Последнее добавила от себя.
— Ефо флицво бвыло газвбито, — добавляю последний штрих.
— Ваше лицо было разбито, — послушно кивает девушка.
Затем читает в моих глазах ярко вспыхнувшую жажду убийства.
— Лицо Его милости Хендрика было разбито?
Киваю. Облегчённо валюсь на кровать, жестом отпуская служанку. Вали уже…
Следующий день.
На завтрак я тоже не вышел. Опухоль с лица сильно спала, помогли холодные компрессы на ночь. Однако жевать всё-таки было неудобно.
Но к обеду мне надоело жутко. Так-то я здоров, энергия копится и требует выхода. Предок не позволил использовать свою энергию и увёл меня в Тень. Поэтому обедаю уже полноценно, хотя и в своей комнате. Говорить тоже могу.
— Великое небо, какое же у вас лицо, Ваша милость, — Паула жалостливо старается на меня не смотреть.
Ухмыляюсь. Лицо и правда у меня сейчас
