видимо, сразу понял, куда ветер дует.
Я посмотрел на север, туда же, куда недавно смотрела Ярослава. Павел Никитич скакал к своей столице, надеясь укрыться за городскими стенами. Надеясь, что древние укрепления защитят его от моего гнева.
Он ошибался.
— Готовьте армию к маршу, — приказал я Буйносову. — Раненых — в тыл, пленных — под конвой. Выступаем на рассвете.
Генерал козырнул и ушёл отдавать распоряжения. Я остался стоять на холме, глядя на поле боя, где ещё дымились воронки от взрывов и догорали обломки сбитых дронов.
Победа. Настоящая, полная, сокрушительная победа. Объединённая армия двух княжеств разбита за один день, их козырь превращён в груды бесполезного металла, один князь мёртв, второй бежит.
Война ещё не закончена. Шереметьев жив, Ярославль не взят, а где-то в тени прячется тот, кто стоит за всем этим — человек, снабдивший моих врагов невозможным оружием.
Ничего. Одного за другим. Шаг за шагом.
Глава 8
Армия двигалась на север неторопливым маршем, растянувшись по дороге, как огромная змея. Пехота ехала конными колоннами по три, артиллерия грохотала колёсами где-то позади, а разъезды прочёсывали придорожные рощи. После вчерашней победы люди выглядели уставшими, однако в их движениях читалась уверенность победителей, знающих, что самое страшное позади.
Мы с Ярославой двигались чуть впереди основной колонны, отделившись от свиты на несколько десятков шагов. Достаточно далеко, чтобы разговаривать без лишних ушей, и достаточно близко, чтобы гвардейцы Федота могли прикрыть нас в случае засады. Впрочем, засад я не ожидал — разведка докладывала, что дорога чиста на много километров вперёд, а остатки вражеской армии разбегались кто куда, не помышляя о сопротивлении.
Летнее солнце припекало спину, воздух пах нагретой травой и дорожной пылью. Хороший день для верховой прогулки, если забыть о том, что впереди нас ждал город, который до сих пор принадлежал врагу.
Ярослава долго молчала, глядя куда-то вперёд, на зелёные холмы и перелески, расстилавшиеся до самого горизонта. Её медно-рыжие волосы, заплетённые в тугую боевую косу, отливали на солнце красной бронзой. Шрам через левую бровь казался совсем светлым на загорелом лице.
— Я обещала вернуться, — произнесла она негромко, не поворачивая головы. — Десять лет назад, когда мы с матерью бежали из города среди ночи. Сказала себе: я вернусь. Заберу то, что принадлежит мне по праву.
Она помолчала, и я не стал нарушать тишину, позволяя ей договорить.
— Всё это стало возможно только благодаря тебе, Прохор. — Ярослава наконец повернулась ко мне, и в её глазах я увидел странную смесь благодарности и чего-то ещё, чему не сразу подобрал название. — Без твоей армии, без твоей силы я бы провела остаток жизни, выполняя контракт за контрактом, мечтая о мести, которая никогда бы не свершилась.
Я протянул руку и коснулся её ладони, лежавшей на луке седла. Короткое, почти мимолётное прикосновение — большего на глазах у войска позволить себе было нельзя.
— Я дал тебе силу добраться до цели. Ты не дрогнула, когда пришло время ею воспользоваться. Большинство всю жизнь ждут удобного момента и умирают в ожидании.
Лёгкий румянец коснулся её щёк, и Ярослава поспешно отвернулась, делая вид, что разглядывает придорожные кусты. Я усмехнулся про себя — эта женщина могла без тени страха идти на строй врагов, могла командовать сотнями закалённых бойцов, а от простого комплимента краснела как девчонка.
— Город сдастся без боя, — сказал я, меняя тему на более практичную. — Шереметьев потерял армию, потерял союзника. Щербатов мёртв, полки разбиты, пленены или рассеяны по всей округе. У него ничего не осталось, кроме городских стен и горстки телохранителей.
Ярослава покачала головой, и в её голосе зазвенела сталь:
— Мне не нужен город. Мне нужен он.
— Это в тебе говорит ненависть, — заметил я спокойно. — Понимаю, не осуждаю. Сам достаточно повидал врагов, которых хотел убить собственными руками. Со смертью Шереметьева она насытится, и настанет время подумать о будущем. Давай сделаем это сейчас, пока дорога позволяет.
Она бросила на меня острый взгляд, словно проверяя, не насмехаюсь ли я над её чувствами. Убедившись в моей серьёзности, кивнула.
— Хорошо. О чём хочешь говорить?
— О том, кто будет править Ярославлем после падения Шереметьева.
Ярослава нахмурилась, и я увидел, как напряглись её плечи под камуфляжной курткой.
— Ты — законная наследница, — продолжил я. — Единственная дочь последнего законного князя. По всем обычаям и законам Содружества престол твой.
— Я воин, Прохор, — перебила она резче, чем следовало бы. — Не администратор. Десять лет провела в поле, а не при дворе. Я знаю, как командовать ратной компанией в бою, как читать местность, как выбирать позицию для засады. А как управлять казной, как вести переговоры с купеческими гильдиями, как разбираться в земельных спорах — понятия не имею.
Она замолчала, глядя перед собой, и добавила тише:
— Однако ты прав, это земля моего отца. Мой долг. Я не могу просто бросить её.
— Есть разные варианты, — заметил я мягко. — Ты можешь взять трон как законная наследница — найдём толковых советников, управляющих, людей, которые знают, как вести дела. Или я присоединю княжество к своим владениям, а ты останешься рядом со мной — как моя законная жена.
Ярослава повернулась ко мне, и в её глазах промелькнуло что-то незащищённое, почти уязвимое.
— Есть ещё один вариант, — сказал я, выдержав её взгляд. — Династическая уния. Ярославль остаётся за Засекиными, сохраняет свои законы, свои границы, свои интересы. Просто Засекина будет в браке с Платоновым, и две короны окажутся на одних головах.
Я видел, как она обдумывает мои слова, как морщинка залегает между её бровей.
— Это заткнёт рты мои злопыхателям — тем, кто кричит о масштабном поглощении княжеств, — добавил я. — Формально я ничего не захватываю. Законная наследница возвращает свой престол, а потом выходит замуж. Обычное дело среди правящих домов.
— Ты предлагаешь мне руку и сердце или политический союз? — В голосе Ярославы прозвучала знакомая ирония, которой она прикрывалась, когда разговор касался чего-то личного.
— Уже предлагал, — хмыкнул я. — К тому же одно не исключает другого.
Она фыркнула, отворачиваясь, но я заметил, как дрогнули уголки её губ.
— Обдумаю, — бросила она коротко, однако я знал её достаточно хорошо, чтобы понять: идея ей понравилась.
Некоторое время мы ехали молча, слушая мерный топот копыт и далёкий грохот артиллерийских повозок.
— Что будет с Шереметьевым? — спросила Ярослава, и её голос снова стал жёстким, как клинок, покидающий ножны.
— А чего бы ты хотела? — вопросом на вопрос ответил я. — Публичный суд с перечислением преступлений перед народом? Люди увидят, что справедливость восторжествовала, а не просто один
