что писать гусиными перьями я не умел. А учиться ещё и этому сейчас было некогда, да и бумаги извёл бы изрядно. А она, как я понял, в дефиците и дорога.
Потом капитан стал, пряча улыбку, экзаменовать меня, предлагая решить ту или иную задачку кораблевождения:
– А какую команду надо подать, чтобы…
– Что должны делать матросы при подаче вахтенным офицером команды, если ветер заходит с северо-восточного румба, а у тебя на мачтах…
И так далее. Я отвечал. Он то смеялся над моими ошибками, то удивлённо хмыкал себе под нос. К концу второй недели хмыканья стало больше, чем смеха. Капитан всё чаще смотрел на меня удивлённым и заинтересованным взглядом.
Мы подходили к Южному тропику, когда в начале третьей недели погода испортилась. Волны заметно подросли, местами на их гребнях стали появляться «барашки». Потом ветер усилился и стал менять направление. «Барашки» стали появляться всюду: волнение четыре балла. Нужно было срочно зарифить одни паруса, переложить другие, дать команду рулевым, подготовить корабль к возможному шторму. А капитан, гад морской, с квартердека ушёл и не показывается! Я остался на вахте один, не считая двух матросов-рулевых. В растерянности я глянул на них и увидел ухмылки на быстро отвернувшихся рожах.
Роль рулевого управления выполнял колдершток – торчащий вертикально рычаг, посредством которого двое матросов ворочают румпель руля, проходивший под палубой. Стоять вахту на руле назначались несколько матросов повахтенно. Поэтому о том, что капитан чудит и учит морскому делу варварского кабальеро из Русии, знал весь экипаж. Мне стрельцы говорили, что матросы часто судачат об этом, даже об заклад бьются: научусь я чему-нибудь или нет.
Я понял коварный замысел старого пройдохи. Он хочет, чтобы я опозорился и больше не лез в элиту человечества – мореходы. По моряцким меркам то, что происходит сейчас в океане – просто свежий ветер и умеренное волнение. Я сунулся не в своё дело, которому, как он доходчиво объяснил, надо обучаться годами и которое вот так, с кондачка, не осилить, и должен быть наказан. Наказан тем, что, как вахтенный офицер, а именно так представил меня матросам капитан после двухнедельного обучения, я должен принять правильное решение и отдать правильные команды. А я, конечно, растеряюсь и облажаюсь. Заполоскаю паруса или поставлю корабль бортом к волне. Для корабля это не опасно, а для престижа моего как гардемарина – убийственно. После чего меня с презрением прогонят с квартердека, как неисправимого сухопутчика. Отсюда и улыбочки на лицах рулевых!
– Добро, мореманы, корма у вас в ракушках. Потанцуем! – подумал я и рявкнул:
– Боцман!
– Здесь боцман! – услышал в ответ.
– Слушай мою команду!
Память человеческая – поистине уникальный феномен, дар, который до сих пор до конца так и не изучен. Человеческий мозг способен хранить, по компьютерным меркам, от 1 до 7 млн. мегабайт информации. Доказано, что лучше других она сохраняется у артистов и преподавателей, благодаря постоянным тренировкам – заучиванию текстов и воспроизведению их отрывков. Хорошая память и у учёных, поскольку напряжённо работают все отделы мозга, ответственные за запоминание. Мой мозг так же полмесяца усиленно работал, впитывая получаемую информацию. И выдал на-гора всё, что мне на данный момент необходимо. Я вспомнил капитанские жесты, мимику, ненормативы, сопровождавшие каждую его команду. Даже позу его скопировал! И начал командовать.
Матросы летали по вантам и реям ошпаренными белками. Я ревел команды, боцман их дублировал голосом и рожком. Сколько времени это продолжалось, я не помню. Бортовая качка плавно сменилась килевой, корабль бежал по волнам, почти не зарываясь в них носом, а на палубе стоял капитан с открытым ртом и таращил на меня круглые глаза. Аврал кончился, но при смене направления ветра мог повториться. Но я был к этому готов!
Шумно вздохнув, я вытер выступивший на лбу пот платком. Посмотрел на картушку компаса, сказал рулевым «так держать» и спустился с квартердека на палубу, где капитан всё ещё столбом стоял. Выйдя из ступора он, взяв мою руку, с чувством потряс её:
– Молодец, дон Илья, браво! Я удивлён безмерно вашими способностями. Вы действительно первый раз в океане? Вы точно не моряк?
– Нет, не моряк и первый раз в океане. Просто вы, дон капитан, чудесный учитель! Я рад, что вы соблаговолили поделиться со мной малой крохой своих обширных знаний. И безмерно благодарен за это.
И в том же ключе далее… Я лил в его уши мёд лести и восхищения вёдрами, возносил его знания и учительский дар до небес, раскатывался в тонкий блин в экстазе благодарности! В общем, делал всё, чтобы добраться до святая-святых капитанской каюты – орехового шкафчика, где хранились морские карты и навигационные приборы. Моя следующая задача – научиться ими пользоваться.
На вахту заступил дон Педро, окинул цепким взглядом паруса, палубу и океан. Посмотрел на компас и что-то сказал рулевым. Кивнул головой и отвернулся, не сказав мне ни слова. К чему бы это? Тут же объявил аврал: у океана явно портилось настроение, надвигался шторм. Волнение усилилось, появились гребни большой высоты, а ветер стал срывать с них белую пену. Качка стала размашистей. Кораблик скрипел разными голосами, явно жалуясь кому-то на свою судьбу – тащить через океан этих непоседливых и любопытных человечков. А стихия набирала силу. Гребни стали образовывать валы штормовых волн, а пена вытягиваться полосой.
– Шесть баллов! – перекрывая свист ветра, крикнул дон Педро. – Идите в кубрик, кабальеро!
Не дожидаясь, когда волны начнут захлёстывать палубу я, следуя совету испанца, юркнул в помещение, занимаемое стрельцами. Под потолком качались два зажжённых фонаря, бросавших неяркий свет на окружавших меня людей и имущество. Чувствовалось напряжение и обеспокоенность. Воины были сосредоточены и собраны, смотрели на меня серьёзными глазами, сурово, но не испугано. Разговоров не было.
– Как перед боем, – подумалось мне. – А ведь и верно, впереди бой с морской стихией. И выйти победителем из этой схватки можно лишь проявив выдержку и терпение.
– Как настроение, воины? – громко спросил я. – Жалобы, просьбы, пожелания есть?
На меня взирали с удивлением. «О чём это боярин говорит?» – явно читалось в их глазах.
– Так есть или нет? – уперев руки в бока, опять спросил я.
– Качает шибко, никак не могу пристроиться, чтобы с боку на бок не катало! – откликнулся кто-то.
– Ляг по-другому. Поперёк волны.
– Так ложился уже, на спину. По медвежине по шерсти как по льду на санках, скользко. Против шерсти – колко. А на животе лежать боязно.
– Чего же тебе на животе лежать боязно-то?
– Э-э, воевода! Начну я по воле волн по шкуре мохнатой на животе елозить. Тут и до греха недолго. Жёнку свою я,
