тут было удобно, да и сам старик, тут же уселся на пол у стены и приглашающе махнул рукой. Бабай не заставил себя ждать, ему особо без разницы, где лежать было, а я постарался сесть так чтобы смотреть что происходит снаружи, дверей в домиках не водилось.
— Ну вот и нормально поговорим, наконец-то. — выдохнул Кривой, морща лицо. — Все эти традиции и прочая дурь, так много сил отнимает и так бесит, что вообще ничего не хочется. Давай, Корвин, рассказывай, как ты сюда попал, за какие преступления?
— А вот и не угадал, — я тоже на вы не стал с ним общаться, и отвечал спокойно и немного дерзко. — Зажал меня враг возле портала, некуда деваться было. Так что никаких преступлений, я здесь совершенно случайно.
— Ну хорошо, коли так, — Кривой Сук кивнул головой соглашаясь. — Голодный?
— Не откажусь.
Кривой Сук хлопнул в ладоши дважды, коротко и резко, из-за стенки тут же появилась женщина, крепкая и широкоплечая, с таким выражением лица, будто она заранее была недовольна всем, что ей предстоит увидеть. Она окинула меня взглядом, задержалась на Бабае, чуть смягчилась и исчезла, не сказав ни слова.
— Манка, — пояснил Кривой. — Жена моя. Готовит так, что помрёшь от счастья, а характер такой, что помрёшь от страха. Тридцать лет живём, и каждый день как первая охота.
Через минуту перед нами появились глиняные миски. В одной лежала каша из чего-то, напоминающего крупу, густая, с кусками мяса. В другой были лепёшки, тёмные и плотные, еще пахнущие дымом. И отдельно, в широкой плошке, стояло молоко, белое, густое, от которого Бабай поднял голову так резко, что чуть не опрокинул миску с кашей.
Молоко-молоко-молоко.
— Тихо ты, — я перехватил плошку и поставил перед ним. Байшоу сунул морду и начал лакать с таким остервенением, будто не пил молока всю жизнь, хотя, по сути, так оно и было, с тех пор как мы покинули долину мастера Цао.
— Козы? — спросил я, кивнув на молоко.
— Рогачихи, — ответил Кривой кивая своим мыслям и наблюдая за Бабаем с выражением, которое я бы назвал удовлетворённым. — Молодых ловим, приручаем. Не все приручаются, но те, что приручаются, дают молоко. Мясо тоже, когда состарятся. Ничего не пропадает.
Каша оказалась горячей и неожиданно вкусной, с пряным привкусом, который я не мог определить. Мясо было мягким, разваренным до такого состояния, что разваливалось на волокна, и после двух недель собственной стряпни на костяной горелке это казалось пиром. Я ел молча, стараясь не торопиться, хотя желудок требовал запихнуть всё разом.
Кривой Сук не торопил. Сидел, привалившись к стене, и жевал лепёшку, наблюдая за мной с тем спокойным вниманием, которое бывает у людей, привыкших оценивать других по мелочам. Я это чувствовал и не пытался произвести впечатление, просто ел.
Когда миска опустела, а Бабай вылизал плошку до зеркального блеска и улёгся, положив морду на лапы с выражением абсолютного блаженства, Кривой заговорил.
— Ну вот. Теперь по делу. Ты говоришь, случайно сюда попал. Верю, не верю, неважно, ты здесь, и это факт. Вопрос в другом. Что дальше?
— Выбраться, — ответил я без колебаний. — Мне нужно вернуться.
— Все хотят выбраться, — Кривой Сук хмыкнул. — Кроме тех, кто тут родился. Мои люди, Корневики, мы тут живём, это наш дом. А вот Осколки, те да, рвутся наружу, каждый второй план строит. Глубинщики тоже, хотя те больше для вида, им внизу слишком хорошо, чтобы по-настоящему уходить. Но выбраться… — он покачал головой. — Это не так просто, как кажется.
— Штормовая Крышка что наверху не даёт уйти, как я понял, — сказал я. — Кеш рассказал. Что нужна аж целая ступень Ядра, чтобы пробить.
— Ядра, — подтвердил Кривой. — Да не только, силы тоже должно хватать. Но Крышка — это не единственный путь. Есть и другие. — Он замолчал, ожидая от меня вопроса и его тут же задал, от меня явно чего-то ждут, а вот чего, непонятно.
— Какие?
— В стенах Ямы есть проходы. Старые, ещё от города, от того времени, когда тут жили люди и их столько было, что всех волос не хватит на головах всех Корневиков Ямы, и ходили туда-сюда как к себе домой. Глубинщики находили входы, даже заходили внутрь. — Он помолчал. — Обратно, правда не выходили.
— Ловушки?
— Хуже. — Кривой Сук поднял руку и щёлкнул пальцами. Из-за его спины, из тени в углу домика, где я ничего не заметил, выбралось нечто маленькое. Размером с кошку, но точно не кошка. Каменное, угловатое, на четырёх коротких ножках, с плоской головой без глаз и рта. Оно двигалось бесшумно, мелкими шажками, и остановилось у ноги старейшины, замерев как статуэтка.
Голем.
Я узнал его не по виду, а по ощущению. Этерный щуп, который я пустил рефлекторно, наткнулся на структуру, от которой у меня перехватило дыхание. Внутри этой каменной фигурки работал рунный контур, настолько сложный и многослойный, с такой запредельной плотностью связок, что мне понадобилось бы несколько дней только на то, чтобы разобрать первый уровень. И при этом контур был живой, он пульсировал, реагируя на присутствие хозяина, подстраивался под его движения.
— Это… — начал я.
— Каменный Служка, — сказал Кривой Сук, и в его голосе прозвучала странная смесь гордости и горечи. — Достался мне от отца, отцу от деда, деду от прадеда. Говорят, прадед нашёл его в руинах, в запечатанной комнате, и он подчинился, прадед был ранен и случайно капнул кровью на камень. — Старик наклонился и погладил голема по плоской голове, как собаку. — С тех пор слушается только нашу кровь и больше никого.
— Интересно, — проговорил я, наблюдая за фигуркой. — А можно его изучить?
— Скорее он тебя убьет, — ответил старик. — Никому в руки кроме меня он не даётся. И таких вот служек, в этих коридорах, тьма-тьмущая, с одним единственным приказом, убивать всё живое что сунется в эти самые пещеры, понимаешь?
— Нет.
— Есть поверие, давнее, эх, мы уже не умеем читать древние слова, что принадлежали нашим предкам, но когда-то здесь стоял город, что затмевал своим светом само Красное Око, и тогда ущемленное своей алчностью, Око заплакало и убило наш город, а чтобы никто его не нашел закрыло от всех, кто живёт с
