Это был не Вадим — её однокурсник, весельчак и душа компании. Перед ними стоял человек, чья душа была насквозь разъедена кислотой обиды. Он говорил так, будто каждое слово причиняло ему физическую боль, которую он с наслаждением перекладывал на плечи слушателей.
Соня стояла неподвижно, сложив руки на груди. Она не перебивала. Она видела: он нащупал ту самую «ниточку» — перестал играть роль и начал транслировать состояние.
Когда он закончил на полувздохе, в зале снова повисла тишина. На этот раз не мертвая, а наэлектризованная.
— Неплохо, — произнесла Соня после долгой паузы. — Вы услышали хруст костей в этом тексте, Вадим. Но… — она подошла вплотную и поправила ему воротник, как строгая мать или старая наставница. — У вас слишком много жалости к себе. Франц себя не жалеет. Он презирает Бога за то, что Тот создал его таким. Уберите слезу из голоса. Оставьте только чистую, дистиллированную ненависть.
Она повернулась к Лизе, чьи глаза расширились от напряжения.
— А теперь ты, Лиза. Подойди к нему. Ты будешь его зеркалом. Покажи ему то безобразие, о котором он говорит, без единого слова. Только лицом.
Они сидели в дальнем углу театрального буфета, где пахло переваренным кофе и свежей выпечкой. Четвёрка — теперь уже официально «избранных» — сгрудилась вокруг одного стола, подальше от любопытных ушей массовки.
Виктор нервно крошил черствую булку. Вадим был всё еще бледен; его пальцы машинально повторяли жест Франца Моора — медленное, гипнотическое потирание пуговицы.
— Она гениальна, — первым нарушил тишину Виктор, переходя на шепот. — Вы видели её глаза, когда она на меня смотрела? Это были не глаза Сони Бравицкой. Там… там был вековой лед. Я на секунду реально поверил, что за спиной у меня Грозный с посохом стоит, — молодой актер нервно рассмеялся.
— Это что-то другое, Витя. Это школа, — отрезала Светлана, методично размешивая сахар в стакане. — Она нас не играть учит, она нас «ломает». Вы заметили, как у неё меняется тембр? Когда она говорит про театр, голос становится густым, как старое вино. Соне всего двадцать два года, откуда у неё такая грудная клетка? Откуда этот прононс сороковых годов?
Лиза, до этого молча глядевшая в одну точку, вдруг подняла голову. Её глаза блестели.
— Она сегодня заставила меня быть «зеркалом» Вадима, — тихо произнесла девушка. — И знаете, что я почувствовала? Не его страх. Я почувствовала, как через Соню на нас смотрит кто-то очень старый и… величественный.
— Вы слышали, что мэтры про неё говорят? — Вадим наконец перестал терзать пуговицу и подался вперёд.
— Ангелина Степановна называет её надеждой нашего театра. А Смоктуновский… я видел, как он на неё смотрит. С таким прищуром, будто узнал в ней кого-то, кого давно уже нет с нами.
— Она нас словно переплавляет, — заметил Виктор, но в его голосе уже не было сомнений, только фанатичная покорность. — Она заставляет меня ненавидеть мою прежнюю «технику». Я теперь каждое слово в сценарии пробую на вкус, словно свинец.
— Зато мы начинаем звучать, — Светлана обвела всех взглядом. — Вы заметили? Мы на сцене больше не суетимся. Мы даже ходим иначе. Она заражает нас этой своей «породой».
— И это всё Соня, — твердо подытожила Лиза, оглянувшись по сторонам. — Я не знаю, как она это делает, и не хочу даже знать. Но пока она дает нам этот огонь — я буду ползать перед ней на коленях, если надо. Она сделает из нас настоящих актеров театра, а не просто говорящие со сцены головы.
В этот момент в дверях буфета показалась Соня. Она заглянула на мгновение, едва заметно кивнула им, и пошла к выходу, но этот мимолетный жест заставил сердца молодых актеров биться чаще. Их разговоры оборвались на полуслове. Молодёжь синхронно, почти по-военному, выпрямили спины, провожая девушку взглядами. В буфете стало так тихо, что было слышно, как на стене тикают часы.
— Видели? — тихо нарушил тишину Виктор, когда Соня ушла. — Она только посмотрела на нас, а я… я чуть не встал.
Четверка поднялась практически одновременно, оставив на столе недоеденную булку и сахар. Теперь они были не просто массовкой, а частью чего-то огромного и пугающего, что пробудила в них Соня Бравицкая.
И вот настал долгожданный понедельник — единственный выходной в Малом театре. Но для Сони он начался как обычно: в пустом репетиционном зале, где её «четверка» до хрипоты отрабатывала речевые такты. Только к полудню, отпустив измотанных, но счастливых учеников, она почувствовала, как сильно соскучилась по дому. По родному Гомелю, по запаху маминых драников и её спокойному голосу, в котором не было ни капли театрального пафоса.
Поскольку в их старой гомельской квартире телефона не было, Соня отправилась на Центральный переговорный пункт.
В помещении пахло мытыми полами и сургучом. Соня заполнила бланк, выведя каллиграфическим почерком номер соседки по этажу — тёти Марты.
— Гомель, пять минут, вторая кабина! — проскрипел голос диспетчера из окошка.
Соня почти вбежала в тесную деревянную кабинку, пахнущую табаком и чужими секретами. Трубка отозвалась далёким гулом и треском, сквозь который прорвался высокий голосок тёти Марты:
— Алло! Да, слушаю! Кто это? Сонечка, ты, что ли, из Москвы?
— Тётя Марта, здравствуйте! — Соня прижала трубку к уху так сильно, что заболела челюсть. — Позовите, пожалуйста, маму. Я подожду.
— Бегу, деточка, бегу! Подожди, родная, сейчас мамку твою приведу…
В трубке что-то загрохотало, послышались глухие удары двери, а потом наступила долгая пауза, заполненная лишь электрическим шелестом межгорода. Соня закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладному стеклу кабинки. В этот миг Элеонора Аркадьевна внутри неё притихла, съёжилась, уступая место простой девчонке, которая ужасно боялась, что мама по голосу поймёт: с дочерью происходит что-то странное.
— Сонечка? Доченька, ты? — Голос мамы ворвался в тишину, такой тёплый и родной, даже через сотни километров проводов.
— Мамуля… — Соня шмыгнула носом, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Да, это я. У меня всё хорошо. Премьера прошла… Мама, если бы ты видела, сколько цветов!
— Я знала, золотце моё, я знала, — мама на том конце провода, кажется, тоже заплакала. — Тётя Марта газету приносила, там про тебя маленькая заметка была. Пишут — «новое имя», «удивительная правда». Сонечка, береги себя. Голос не сорви, кушай хорошо. Ты не сильно там устаёшь?
Соня сглотнула ком в
