врать себе про то, что он на самом деле делает. Если он сейчас прикажет Тхар-Гхору лететь дальше в столицу, он не убьёт сына. Он просто не помешает миру довести начатое. Это разные вещи, по крайней мере, для внутреннего и внешнего протокола.
Для протокола.
Тхар-Гхор под ним зарычал низко. От рыка под животом дракона дрогнули облака, и одно из них рассыпалось белыми клочьями.
— Ты думаешь о том же, о чём думаю я? — спросил Рэн.
Тхар-Гхор грохнул в небо ответ голосом, в полный размах груди, так, что у Рэна заложило в ушах, а где-то внизу, в имперских деревнях, наверное, поднял голову скот и забегали псы. Повелитель Бурь не любил, когда хозяин разговаривал с ним так, будто не знает заранее.
Рэн усмехнулся.
— Понял.
Развернулся ещё чуть. Тхар-Гхор шёл теперь обратно, в сторону Племени, и заметно набирал высоту, чтобы выйти на нужный поток.
— В племя или туда? К нему?
Дракон гукнул коротко с раздражением. Тхар-Гхор полагал, что хозяин и сам должен знать.
Рэн знал.
В племя сейчас бессмысленно. Дед у Чаши Молчания, мать-хранительница у очага, старшие за столом — пока он соберёт совет, пока объяснит, пока кто-то из молодых сядет в седло и долетит до Гребня, на хребте от Аррена останется костяк, и тот объеденный. Племя летает быстро только в песнях.
А он летал быстро в жизни.
— Священный закон, — сказал Рэн негромко, больше себе, чем дракону.
Тхар-Гхор повёл ухом.
— Закон, который нарушают вельможи. И который не дают нарушать другим. Связанных не отнимают. Это уложено в первый свод, ещё при Каратасе.
Он замолчал.
Внутри у него сейчас лежало две вещи, и Рэн их обе ясно видел. Одна была злость. Злость шла горячей полосой через грудину, и в этой злости стояла Узда. Они посмели взять связанного дракона у его сына.У его, Рэна, сына. У сына повелителя при дворе. Если они это сделали, зная, кто такой Аррен на самом деле, это война. Если они сделали это, не зная, война всё равно, только короче.
А вторая вещь была хуже.
Какая-то часть его всё ещё хотела, чтобы сына больше не стало. Не потому что он не любил мальчика. Он мальчика любил так, как умел, на расстоянии и через письма. Он хотел, чтобы сына не стало, потому что живой связанный Аррен ломал всё. Род. Совет. Двор. Гнездо. Самого Рэна, его кабинет, его место за длинным столом у Императора. Тридцать лет выстроенной жизни упирались в одного мальчишку, которого надо было всего лишь не успеть спасти.
Рэн посмотрел вниз, на бегущие облака.
— Тхар-Гхор, — сказал он. — Если я сейчас прикажу разворачиваться обратно в столицу, ты послушаешься?
Дракон молчал долго. Потом по нити пришло одно слово. Слово, которое Тхар-Гхор за тридцать лет употребил три раза.
«Нет».
Рэн закрыл глаза.
— Тогда вперёд, — сказал он. — К Гребню.
Глава 9
Держаться становилось всё труднее.
Грозовой шёл низко. Он меня понял правильно, и за это я был ему благодарен, но это не отменяло того, что я чувствовал себя на нём так, будто катаюсь не пристёгнутым по американским горкам. Каждое колебание тела дракона, каждый поворот, каждое движение крыла отзывалось во мне толчком. Меня подкидывало в чаше, бросало вбок, на поворотах тянуло вниз, и я вцеплялся пальцами в выступы чешуи у основания шеи так, что руки перестали слушаться.
Ветер бил в лицо ледяной плёткой. Глаза слезились, и слёзы тут же стыли на щеках. Я почти ничего не видел, только серо-белую муть, в которой проступали тёмные гребни хребтов внизу.
Мы шли метрах в пяти над верхушками скал. Иногда внизу открывались разрывы, узкие провалы, расщелины, и я понимал, что если сорвусь, лететь буду долго и приземлюсь нехорошо. Эта мысль приходила и уходила, и каждый раз я её отгонял.
Говорить было бессмысленно. Без нити Искра моих слов не понимал, а кричать ему в шею про то, как я держусь, не было ни смысла, ни сил. Я просто работал. Учил тело. Искал, куда лучше сесть, как развернуть колени, в какой точке цепляться, чтобы не сползать на повороте. Искра шёл ровно, держал курс в сторону от Мглы, и по тому, как он выбирал маршрут, видно было, что выбирает с умом. Низины обходил, открытые продувы тоже, прижимался к хребтам там, где ветер шёл слабее.
Я кое-как повернул голову вбок.
Сухарь летел рядом.
Дракончик работал обновлённым крылом отчаянно, припадал на левую сторону, но шёл. И, чёрт меня дери, он был счастлив. Я это чувствовал через ту самую тонкую связку, что у нас завелась ночью. От него шло то, что я раньше видел у молодых волчат, когда они впервые бежали со стаей по-настоящему. Восторг от того, что ты часть чего-то большего, что ты не один.
В отличие от Искры, Сухарь не держал курс, а импровизировал. То уходил резко вверх, то нырял вниз, то обгонял нас, то пропадал из поля зрения, и я каждый раз чуть напрягался, ища его, и каждый раз он выныривал с другой стороны, как нашкодивший подросток. Тренировался.
— Молодец, малой! — крикнул в ветер, не уверенный, что он услышит.
И хлопнул Искру по гребню.
— Отлично, Искра. Я держусь. Лети ещё немного. Мне нужно учиться.
Грозовой коротко прорычал в ответ, и я почувствовал, как у него подо мной собралось тело перед сменой высоты. Поднял нас метра на три. Сердце ухнуло вниз, желудок поднялся к горлу, я зажмурился на секунду, нашёл новое равновесие. Открыл глаза.
Стало чуть спокойнее. Воздух выше шёл ровнее, ветер чуть стих.
Так мы летели минут десять. Может быть, больше. Я плохо чувствовал время, потому что всё внимание уходило на тело и хватку. Дышал через раз. Холод забивал лёгкие, мороз драл горло, но кашлять было нельзя, при кашле меня шатало.
Хребет под нами закончился.
Искра повернул голову ко мне, через гребень. В тёмном глазу стоял вопрос. Лететь дальше или возвращаться. Или, может, ему виделось ещё что-то, чего я не различал.
Объяснить я ему ничего не мог. Сам ещё не понимал, что делать. План на ближайшее «вытащить Кар-Роха» у меня был, а на «куда дальше» не было. Да и нити, по которой можно было бы передать сложную мысль, между нами не было.
Я показал ему ладонью вниз.
— Садимся. Внизу площадка.
Искра рыкнул и пошёл
