Эти дни в море стали для меня периодом уединения, размышлений, попыткой осмыслить все, что произошло в России, и подготовиться к новому этапу своей жизни.
Десять дней пролетели незаметно. Наконец, горизонт начал чернеть, и вдали показались неясные очертания американского берега. Приближаясь к Нью-Йорку, я ожидал увидеть привычную суету портового города, но вместо этого мы наткнулись на нечто совершенно иное. На подходе к гавани наш капитан, выйдя из радиорубки, озабоченно сообщил, что в Нью-Йорке объявлен карантин. Эпидемия холеры, вспыхнувшая из-за прибывших эмигрантов, привела к тому, что все прибывающие суда направлялись к острову Суинберн. Карантин!
— Это неудобно, мистер Уайт, но таковы правила, — произнес капитан, его голос был глухим. — Всех пассажиров высадят, осмотрят врачи. Первому классу обычно дают послабления, но общее правило для всех.
Наш пароход, следуя указаниям портовых властей, медленно двинулся в сторону небольшого, скалистого острова, маячившего вдали. Вскоре к нему присоединились и другие суда — парусники, пароходы, грузовые баржи, все они замерли в ожидании, словно призрачный флот, оцепленный невидимой угрозой. Я видел, как на палубах кипит жизнь, как люди, толпятся у фальшбортов, пытаясь разглядеть берег.
Когда мы, наконец, пришвартовались, к нам подошел небольшой катер с санитарными инспекторами. Они были одеты в белые халаты, их лица скрывали маски, а в руках они держали папки с бумагами.
— Всем пассажирам приготовиться к высадке! — раздался громкий голос одного из инспекторов, и я почувствовал, как напряжение на палубе нарастает. — Все вещи остаются на судне. Только с собой самое необходимое.
Люди начали суетиться, собирая документы, кто-то плакал, кто-то громко возмущался. Я, сохраняя спокойствие, взял свой саквояж с самыми ценными вещами и направился к трапу. На берегу, на каменистом плато, уже стояли люди, разбитые на группы. Мужчины, женщины, дети. Нас распределили по баракам, врачи начали проводить осмотр. Интересно, надолго ли это затянется?
Очередь двигалась медленно, врачей на всех не хватало — зато медсестер было в достатке.
Доски пола скрипели под шагами. Люди в белых масках двигались медленно, как призраки, держа в руках чемоданы, корзины… Мешался запах моря, карболки и человеческого пота. С улицы доносился звон цепи, которой открывали ворота для следующей партии пассажиров.
Я машинально переводил взгляд с одного лица на другое, пока вдруг не наткнулся на пару глаз — голубые, слишком знакомые. За тканью маски мелькнула знакомая линия бровей. Сердце ухнуло куда-то вниз.
Я шагнул вперёд, не слыша окрика санитара.
— Эмми?..
Женщина в белом халате замерла. Только глаза глядели прямо, без удивления. Я протянул руку, осторожно сдёрнул с неё маску. Под ней — то самое лицо, только взрослее, тоньше, с лёгкой бледностью и грустью в уголках губ. Слёзы блеснули у неё в уголках глаз, но она не отвела взгляда.
— Эмми! — сорвалось у меня. — Живая…
Я попытался обнять её, но она мягко отстранилась, держа руки у груди.
— Не надо, Итон. У нас тут карантин, да и… — она чуть отвернулась.
— Где ты была? Куда пропала? Я тебя везде искал! Даже объявления в газеты давал
Она глубоко вдохнула, словно решаясь.
— После того, как отец увёз меня от индейцев в Шайенн, мы долго не задержались. Родственники куда-то исчезли, дом был заперт. Отец очень боялся за меня. Мы поехали дальше на восток — на поезде до Сент-Луиса, потом до Нью-Йорка — там у отца были друзья. Думали там найти работу и спокойную жизнь.Переждать пару месяцев.
Она смотрела мимо меня, на мутное окно, за которым клубился мокрая взвесь от дождя, что начался, когда мы сошли с судна.
— Добрались до Нью-Йорка в начале августа. Мы сняли комнату в Нижнем Ист-Сайде, отец устроился в порт грузчиком. Никаких друзей он так и не нашел, хотя искал. Почти сразу отец заболел холерой. Прямо как сейчас. Бадди умер через шесть дней — Эмми промокнула слезы в глазах платком — Я тоже заразилась. Как и все соседи. Нас положили в приёмный госпиталь при Бельвью — он на Ист-Ривер, огромный, как казарма, кирпичные корпуса, металлические кровати в ряд. Врачи ходили, как солдаты, в масках. Я выжила чудом, доктор сказал, что уже готовились хоронить.
Она говорила ровно, будто заранее готовила эти слова.
— Лежала там долго, познакомилась с докторами, с сёстрами милосердия. Одна пожилая ирландка научила меня перевязывать раны. После выздоровления осталась при госпитале, поступила на курсы медсестёр. Днём учёба, ночью дежурства. Теперь работаю там.
Я заметил, как у неё дрожат пальцы.
— Но почему ты не написала мне⁈ Или не послала телеграмму⁇ — воскликнул я, привлекая всеообщее внимание. Эмии это поняла, потянула меня наружу барака.
— Я бы написал тебе, — тяжело вздохнула девушка, — но сначала была больна. Потом… послала телеграмму в Джексон-Хоул. Тебя уже не было. А когда про тебя начали писать в газетах… я уже была помолвлена.
Я опустил взгляд на её руки — тонкое обручальное кольцо поблескивало на безымянном пальце.
— Ты сейчас замужем? — не поверил я.
— За доктором, — кивнула она тихо. — Старший врач отделения. Он спас мне жизнь, помог стать сестрой. Больше тебе знать не надо. И встречаться нам не надо, — добавила сразу, предвосхищая мой вопрос.
Я смотрел на неё, будто на чужую. Все эти годы поисков, тревог, надежд — и вот она рядом, но уже не моя.
— Почему же ты… — начал я, но не договорил. — Я тебя искал, Эмми.
— Я знаю, — её губы дрогнули. — Но иногда судьба и Бог решают по-своему. В госпитале я видела, как люди цепляются за прошлое и тонут. Я не хочу, чтобы мы тонули.
Во дворе показался матрос с Цезаря, громко крикнул:
— Господа! Пассажиры первого класса, прошедшие осмотр! Прибыл катер из порта — пожалуйте на борт!
Эмми взяла маску, прикрыла лицо и тихо сказала:
— Иди, Итон. Это будет правильно.
Я хотел сказать что-то ещё, но слова застряли. Только кивнул. Она отвернулась, будто уже возвращаясь к своим пациентам, и пошла по коридору, белая спина растворялась в толпе таких же белых фигур.
Меня вывели на пристань вместе с остальными пассажирами. Водяная взвесь по-прежнему цепляясь за мачты. Пароход дымил из трубы, скрипел трап. Я сел в катер, машинально сжимая шляпу. Сердце билось глухо. Волна качнула лодку, и я понял, что плыву в Нью-Йорк — в город, где теперь живёт она, но который нас разделяет, а не соединяет.
* * *
— Дамы и господа! — вновь раздался голос одного из матросов. — Багаж доставят завтра в полдень на второй пирс.
Наконец, я ступил на землю «Большого Яблока». Меня никто не встречал — в порт банально никого не пускали из-за эпидемии.
Наняв извозчика, я сразу же направился к зданию банка «Новый Орегон». По дороге размышлял насчет Эмми, что делать в этой ситуации — искать встречи с ней, не искать… Так можно разрушить сразу обе семьи. Ничего не решив, просто запретил себе думать о девушке.
Чем ближе мы подъезжали к Уолл-стрит, тем заметнее менялся город. Грязь и суета окраин уступили место чистоте и порядку делового центра. Улица вокруг здания банка была безупречной. Мостовые были вымыты до блеска, тротуары сияли, а стены домов, казалось, сверкали на солнце. Ни одного бродяги, ни одной мусорной. Я почувствовал, как меня охватывает чувство гордости. Моя заслуга!
Над входом в здание, высеченный из серого гранита, гордо сиял логотип: «БАНК НОВЫЙ ОРЕГОН». Буквы были массивными, позолоченными, и они, казалось, излучали силу и стабильность. Это был новый символ, новое имя, которое должно было стать синонимом надежности и процветания. Стоило войти в лобби, началась суета сотрудников, большую часть которых я банально не знал.
— Мистер Итон, добро пожаловать! — раздался голос, и я увидел, как ко мне спешит мистер Дэвис. Он был одет в строгий, безупречный костюм, его лицо сияло от удовольствия. — Наконец-то вы приехали! Мы так ждали…
