— Прости! Ну, прости ты меня! — выдавливала она то, что копилось давно, не имея выхода. — И что на меня нашло тогда?.. Бросила вас с папой… в самый тяжкий момент… Ну, какая я мать после этого? Какая жена? Да тут… не то, что вы… сама себя прокляла! Прости-и-и…
Рита неловко охватила руками мамины плечи. А слезы все капали и капали, набухали — и скатывались по щекам щекочущими струйками. Любить — значит, прощать? Ей вспомнился Миша, и губы дрогнули улыбкой.
— Пошли, мам, — выдохнула дочь.
— Куда? — всхлипнула мать.
— Домой.
— Нет… — мама с сожалением покачала головой. — Мне на поезд… Я на день приехала. Увижу тебя, думаю, и обратно. Посмотрю только… Стою, ты выходишь… Красивая такая, взрослая… Ох-х… Узнает, не узнает? Узнала… Доченька…
Девушка зажмурилась, когда мама отерла слезы с ее щеки — и прижалась к родной ладони. Той самой, что гладила по головке, заплетала косичку, кормила с ложечки. Это не сентиментальность, думала она отстраненно, это родство. Глубинный зов крови, что заставляет ребенка, отданного в дом малютки, искать свою мать, бросившую его.
— Мамочка… — пролепетала Рита.
Пятница, 20 мая. Вечер
Московская область, «Сосновка-1»
Письмо от Суслова пришло по электронке — Михаил Андреевич в витиеватых выражениях звал «проведать старика». Зная главного идеолога, я не стал откладывать визит, хотя дел и без того хватало. Семейных, так сказать. Через неделю мои заявятся, и надо было отгенералить обе квартиры — и папину-мамину, и мою. Наведаются же обязательно!
Дождавшись зеленого, я вывернул на Кутузовский. «Ижик» урчал исправно и бодро, словно успокаивая хозяина. А хозяину было малость не по себе. Суслов, родители, Рита суть жизнь моя — такая, какой сложилась или удалась. Но это всё внешнее, а вот внутри меня зрело нечто, изрядно пугавшее меня.
Нет, я был абсолютно здоров — настолько, насколько сие вообще возможно. Просто моя чертова — ну, или мессианская! — Сила зачала новый сюрприз. Любой «молчел» радовался бы ему, прыгая от счастья, но старпер, засевший в моей голове, тщился быть как все…
Меня холодил мимолетный случай, произошедший месяц тому назад, когда я лечил Евгения Иваныча. Сосед жив-здоров, на днях бегать начал вокруг Черного пруда, а я тысячу раз мусолил секундное воспоминание: как мне надо было распороть рубашку Иванычу, и я воспользовался ножом киллера.
Прокручиваю и прокручиваю картинку: тянусь, тянусь за финкой… И пальцы сжимают липкую от крови рукоятку. Только я не брал клинок — он сам прыгнул мне в руку! Шевельнулся на керамической плитке пола, встал на острие, покачиваясь, и лег в ладонь.
В горячке этот фокус прошел как бы мимо меня, лишь ледышка испуга долго таяла в сознании, а потом приходилось отмахиваться, отбрыкиваться от назойливой истины.
Неделю маялся, старательно обходя слово «телекинез», пока не припомнил давнее — как лез под парту за ручкой, а колпачок никак не давался в руки. И дался…
За МКАДом я съехал на обочину, и протянул руку к телефону «Алтай». Черная трубка шевельнулась. Перекосилась, стукнув тихонько… Соскользнула с рычажков, провисая в воздухе…
Я обреченно взял ее и сунул на место.
«Ничего, — подумалось с нервной иронией. — Подумаешь, трубка, нож, колпачок… Вон, магистр Йода целый истребитель из болота вытащил!»
Глянув в зеркальце, я пропустил спешащую «Волгу», и выехал на шоссе.
«Может, Миха Гарин и не урод вовсе, а вполне себе норм, — неторопливо текли мысли. — Просто то, что в тебе проклюнулось или только проклевывается, у остального люда не развито вообще. Это как с музыкальным слухом — не дано, значит, не дано. Будешь фальшивить всю жизнь…»
Подъезжая к госдаче Суслова, мне даже сигналить не пришлось — ворота нараспашку, а прикрепленный кивнул, как старому знакомому.
Я заехал, скромно притулившись с краю стоянки, и покинул машину. А запах-то какой… М-м… Благорастворение воздухов. Смолистый парфюм хвои витал, леча лучше всякого ингалятора.
В доме хозяйничала Майя.
— А, Миша пришел! — обрадовалась она. — Давненько тебя не было!
— Всё в делах, аки пчела! — ухмыльнулся я.
— Лети наверх, пчелка! — засмеялась Майя Михайловна. — Уже целый шмель из тебя!
Улыбаясь, я поднялся на второй этаж, и постучался в дверь, отделанную кленом.
— Можно?
— А, Миша пришел! — повторил отец за дочерью. — Проходи, садись. Ну, как жизнь? Юрий Владимирович не сильно обижает?
— Терпимо, — улыбнулся я, присаживаясь на старый стул с сиденьем, обитым кожзамом. — Обещает до осени вывести всю антисоветчину.
Суслов серьезно кивнул.
— Меня, признаться, радует эта… э-э… чистка. До сих пор, как вспомню тот «МАЗ»… Морозит! — словно подтверждая свои слова, он передернул плечами.
Я обратил внимание, что «человек в калошах» выглядит если и не молодо, то моложаво — нету на лице и руках неживой желтизны, стариковской пергаментной сухости. И глаза блестят…
— Есть одна тема для обсуждения, Миша… — неторопливо заговорил «тезка». Покусав губу, он продолжил: — На конец июня запланирована встреча в верхах. Наш генсек будет улыбаться в объективы, пожимая руку Джеральду Форду…
— Газетчики все кости президенту перемоют, — усмехнулся я, наспех изображая пытливого студента. — А то как же — первый выезд за рубеж, и сразу в Москву!
— В Ялту, — тонко улыбнулся Суслов. — Ну, тамошняя суета — это так, для хроники, а все пункты повестки уже месяц активно прорабатываются и в Кремле, и в Белом доме. Американцы вышли с очень заманчивыми инициативами… Я бы их разделил на три неравные части. Первая — открытая, для огласки. Не знаю уж, чем Форд купил воротил с Уолл-Стрит, но целый пул инвесторов готов вкладывать в народное хозяйство СССР миллиарды долларов. Тут и особые экономические зоны, и топливно-энергетический комплекс, и… ну, и так далее.
— Было бы очень здорово, — сдержанно прокомментировал я. — Понятно, что конкуренты Штатам ни к чему, вот они и будут вкладываться в сырьевые отрасли.
Кивая, Михаил Андреевич подтянул старые домашние штаны с пузырями на коленях.
— Именно так. Вторая часть — закрытая. Форд предлагает разделить мир на зоны влияния, причем втайне даже от союзников по НАТО. И, наконец, третья — особой государственной важности. — пожевав губами, хозяин дачи решительно договорил: — Американцы предлагают интернационализацию предиктора.
Я похолодел.
— Ах, вот оно что… — потянул с напряженной улыбкой.
— Вы не подумайте лишнего, Миша, — заторопился Суслов. — Мы свое согласие обставили рядом условий. Предупреждать о стихийных бедствиях и катастрофах будем бесплатно, а вот за все остальное… Пускай инвестируют! И вас, Миша, никто никуда не запрет, ни на каком совсекретном объекте! Вы слыхали о НИИ «Прогноз»?
— Слыхал, — ответствовал я, соображая, известно ли моему визави о Корнилии.
— Мы предлагаем вам стать младшим научным сотрудником этого института. Времени это не отнимет… разве что в июне лично встретитесь с президентом Соединенных Штатов. И ответите на три его вопроса.
Делая вид, что раздумываю, я поднапрягся, чтобы ощутить психосущность «красного кардинала» — это у меня получалось с раннего детства. Поэтому, кстати, я редко обижался на маму — знал, что строгость ее — напускная.
А Михаил Андреевич не ловчил и был искренен. Американцам он не доверял, но… Если деньги утром, а стулья — вечером, почему бы и не сыграть в «ихний покер»?
Вероятно, я переборщил с усилием воли… Гулкая тишина в голове, возникнув, росла и набухала звуками — такого со мной еще не происходило. Сосредоточившись, я услышал спокойный шорох слов: «Неприятно… Нехорошо, да… А что делать? Миллиарды на дороге не валяются… Согласится Миша, нет? Я бы повыкобенивался…»
Речь смутно напоминала сусловскую, но «тезка»-то молчал!
«Поздравляю, — кисло подумалось мне, — ты у нас еще и ридер! Полное собрание уродств! Хомо новус недоделанный…»
