шли тысячи людей. Любой из них мог узнать самого разыскиваемого человека в империи.
— Ты потерял бдительность, — процедил он. — Или рассудок. Одно из двух.
— Ни то ни другое, — я отодвинул чашку и посмотрел на него. — Я обратил внимание, что слежка стала какой-то… ненавязчивой. Полиция и преображенцы в последнее время очень старательно смотрят в другую сторону, когда я оказываюсь поблизости.
Меньшиков чуть нахмурился, но промолчал.
— Вчера я специально вышел из машины прямо перед группой преображенцев, — продолжил я. — Я прошёл в трёх метрах от них и они попытались задержать меня. Даже документы не проверили.
— И ты решил, что это приглашение гулять по Невскому? — сухо спросил Меньшиков.
— Я решил, что при вас меня точно хватать не станут, — улыбнулся я. — Так что можно и прогуляться. Я, знаете ли, истосковался по простым человеческим радостям. Кофе в кафе, а не из опостылевшей кофемашины в чужом поместье.
Меньшиков покачал головой, но я заметил, что уголок его рта чуть дрогнул. Он заказал чай и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями.
— Я поговорил с Орловым, — наконец сказал он.
— И? — поднял я бровь и он продолжил:
— Настроения в полку неоднородные. Часть людей уже давно задаёт вопросы, другая часть пока держится за устав. Орлов не дурак, он видит раскол и понимает, что долго так продолжаться не может.
Меньшиков сделал паузу и сказал главное:
— Но он требует доказательств. Железных. Не демонстрации дара, не рассказов, не моего слова. Он хочет неопровержимых улик, после которых ни один человек не сможет усомниться в твоём происхождении.
Я откинулся на спинку стула и задумался. Орлов был прав. И это говорило о нём лучше, чем любые характеристики. Человек, который требует доказательств прежде чем рисковать жизнями своих людей – именно таким и должен быть настоящий командующий.
— Я займусь этим вопросом, — сказал я.
Меньшиков кивнул. Он не стал спрашивать как – за время нашего знакомства он уже усвоил, что пытаться залезть мне в голову бесполезно.
Мы допили свои напитки и уже собирались расходиться, когда Меньшиков полез во внутренний карман пальто и достал оттуда глянцевый журнал.
— Чуть не забыл, — произнёс он и положил журнал на стол передо мной. — Завтра это будет на всех прилавках страны.
Я взял журнал, перевернул его обложкой к себе и несколько секунд молча смотрел на неё. Потом поднял глаза на Меньшикова.
— Ну что ж, — тихо произнёс я. — Этого следовало ожидать.
Глава 13
Цветочная лавка Уваровых
Я стоял у витрины маминой лавки и смотрел, как она расставляет букеты. Она не знала, что я здесь. Не видела меня через стекло – я стоял чуть в стороне, укрытый козырьком соседнего здания.
Она просто улыбалась, переставляя цветы, поправляя ленточки и что-то напевая себе под нос. Обычное утро обычной женщины, которая любит своё дело и счастлива. Счастлива, потому что не помнит.
Я смотрел на неё и думал о том, что знаю теперь слишком много. Знаю, что эта улыбка построена на фундаменте из стёртых воспоминаний. Что где-то в глубине её сознания спит другая жизнь – яркая, страстная, наполненная любовью к человеку, который угнал вертолёт ради неё и погиб, защищая их тайну.
Имею ли я право рассказать? Имею ли я право молчать? Мечников двадцать лет жил с этой дилеммой. Теперь она перешла ко мне по наследству, как и всё остальное.
Мама подняла голову и посмотрела в окно. На секунду мне показалось, что она заметила меня, но нет – просто проверяла погоду, а потом вернулась к букетам.
Она счастлива с Мечниковым. По-настоящему, без притворства, я был в этом уверен. И я понимал, что рассказать ей правду сейчас – значит забрать это счастье. Заставить её заново пережить ту боль, о которой она не помнит. Ради чего? Ради справедливости? Ради правды?
А если правда причиняет боль тому, кого любишь, стоит ли она того?
Я простоял у витрины ещё несколько минут, потом тихо ушёл. Не зайдя внутрь, не поздоровавшись и не обняв. Потому что просто не мог вести себя как обычно.
Я шёл по знакомым улицам района, в котором когда-то начиналась моя новая жизнь. Здесь всё изменилось и одновременно осталось прежним. Те же дома, те же дворы, те же люди.
На углу у бакалейной лавки кто-то громко спорил. Я бы прошёл мимо, если бы не узнал голос. Этот голос невозможно было спутать ни с чем.
— Да что вы понимаете в экономике, милейший? Эти яйца оттого столько стоят, что на них нынче небывалый спрос, а спрос этот от того, что продукт на голову выше чем у Евсеева, — гремел Виктор Наумович, тыча пальцем в грудь какого-то мужчины, который, судя по выражению лица, давно пожалел, что ляпнул что-то про цену.
Импозантный бакалейщик был всё также неотразим: седая борода была аккуратно подстрижена, волосы были залиты добрым слоем лака, а очередному пиджаку впору уже было завидовать некоторым аристократам.
— Да я же просто спросил… — устало выдохнул мужчина, но Виктора Наумовича было не остановить:
— А я вам просто отвечаю. С фактами и аргументами, чтобы вы больше такими вопросами честных людей не тревожили. Ценообразование продуктов питания имеет под собой вполне закономерную основу: первое – это…
Но с мужчины явно хватило знаний на сегодня, он сплюнул на асфальт и поспешил прочь, приговаривая:
— Да подавись ты своими огромными яйцами…
— Ты ещё придёшь ко мне и будешь умолять взять парочку моих яиц! Все вы придёте ещё за ними! — кричал ему вдогонку бакалейщик. — Между прочим, о них мечтает весь высший свет Петербурга.
Он заметил меня не сразу. Сначала краем глаза зацепился за знакомый силуэт, потом нахмурился, потом присмотрелся и…
— Батюшки святы! — заорал он на всю улицу. — Даниил Александрович! Живой!
Я в два шага оказался рядом и зажал ему рот ладонью:
— Виктор Наумович, я, вообще-то, в розыске, — прошипел я.
Дед вытаращил на меня глаза, потом оттолкнул мою руку и замахал руками:
— Да брось ты, Даниил. В нашем районе тебе нечего
