вы сидите тут, в его образе, и хлещете молоко, будто вас только вчера из деревни привезли.
Лицо “Императора” дрогнуло, потом поплыло и через секунду за столом сидел уже совсем другой человек. Мужчина лет сорока, с приятным лицом, лёгкой щетиной и наглым взглядом.
— Расслабьтесь, Михаил Петрович, — мимик откинулся на стуле и отхлебнул молока. — На кухне никого не было. Кто бы заметил?
— Я заметил, — слуга ткнул в него пальцем. — И если заметил я, то мог заметить и кто-нибудь другой. А потом пойдут слухи, что Император пьёт молоко, ест на кухне и ведёт себя как…
— Как кто? — с вызовом спросил мимик.
— Как человек, которым он не является, — отчеканил Михаил Петрович.
Повисла тишина. Они смотрели друг на друга с плохо скрываемой неприязнью. Это была старая вражда – тихая, бытовая, но от этого не менее едкая.
— Знаете что, Михаил Петрович, — мимик поставил стакан на стол, — мне надоели ваши нотации. Я выполняю поручения Его Величества. Рискую жизнью, между прочим. Выхожу в толпу в его образе, подставляя себя. А вы мне выговариваете за стакан молока.
— Вы не рискуете жизнью, — холодно парировал слуга. — Вы наслаждаетесь чужой властью. Я вижу, как вы ходите по дворцу в его облике, когда в этом нет никакой необходимости. Как разговариваете со слугами его голосом. Как сидите в его кресле. Вам нравится быть Императором, и это опасно.
На секунду в глазах мимика мелькнуло что-то холодное, но он тут же спрятал это за улыбкой:
— Вы мне льстите. Я всего лишь инструмент.
— Инструменты не пьют молоко на императорской кухне, — отрезал Михаил Петрович. — И не разгуливают по дворцу без надобности.
Он подошёл ближе и понизил голос:
— Я служу при дворе пятьдесят лет. Пережил трёх фавориток, двух градоначальников и одну попытку создания народной думы. И за все эти годы усвоил одно: люди, которым нравится носить чужие лица, рано или поздно забывают своё собственное. Вы, Артём Волченко, хорошо запомните, кто вы на самом деле, если хотите остаться в этом дворце.
При звуке настоящего имени мимик напрягся.
— Не надо мне напоминать, кто я такой, — его голос стал жёстче. — Я прекрасно помню. Помню, как мои родители прятались в Европе после того, как мой род был уничтожен при полном попустительства отца Его Величества.
— Ты…ты… неблагодарный! Его Величество проявил небывалое милосердие, когда спас тебя от пожизненного срока в Английской тюрьме, — воскликнул Михаил Петрович. — А ты смеешь говорить такое про его отца?
— Я не забываю, что сделал Император и именно поэтому служу ему верой и правдой, — процедил мимик.
— Ты служишь себе. И меня можешь не обманывать. Ты делаешь лишь то, что выгодно тебе, — ответил слуга.
Мимик медленно встал из-за стола. Он был на голову выше старого слуги, моложе, сильнее. Но Михаил Петрович не отступил.
— Я запомню этот разговор, — негромко произнёс мимик, но в этих словах легко угадывалась угроза.
— Запоминайте, — невозмутимо ответил слуга. — И запомните заодно: Его Величество не пьёт молоко, не ест на кухне и не сидит с расстёгнутым воротом. Если уж изображаешь Императора – делай это безупречно или не делай вовсе.
Михаил Петрович забрал стакан с молоком, вылил его в раковину и вышел из кухни, не оглядываясь.
Артём Волченко остался стоять у стола. Улыбка давно сползла с его лица. Он смотрел на закрывшуюся дверь и в его глазах было нескрываемое презрение. Не только к старику, но и ко всему вокруг.
***
Офис агентства Уваров и Распутина
Я сам не мог объяснить себе, зачем пришёл. Точнее, мог, но не хотел признаваться. Потому что “проверить дела агентства” было удобной ложью, а правда заключалась в том, что мне нужно было её увидеть.
Кепка, форма охранника, тёмные очки и накладные скулы – уже привычный набор. Сотрудники на ресепшн уже узнавали “нового охранника” и не обращали на меня внимания. Я прошёл к посту у двери кабинета Алисы и встал на своё место, положив руки за спину.
Через стеклянную стену я видел, как она работает. Разговаривает по телефону, что-то записывает, хмурится, кивает. Деловая, собранная, уверенная. Та самая Алиса, которая несколько месяцев назад не могла отличить дебет от кредита, а теперь вела переговоры с крупнейшими промышленниками города, не моргнув глазом.
Она положила трубку и подняла взгляд. Наши глаза встретились через стекло. Секунда, две. Она узнала меня и, едва заметно усмехнувшись, жестом позвала меня внутрь.
— Что-то случилось? — спросила она, когда я вошёл и закрыл за собой дверь.
Да, случилось. Я очень скучаю и боюсь, что совершил самую большую ошибку в своей жизни, — хотелось сказать мне, но вместо этого я сухо сказал:
— Приехал по работе. Хотел обсудить текущие дела.
— Можно было позвонить, — она пожала плечами, а потом словно вспомнила про розыск и прослушку и добавила: — Садись, раз уж приехал.
Она сказала “садись” тем же тоном, каким говорила бы любому сотруднику. Без теплоты, без того особенного блеска в глазах, который я видел тысячу раз и который теперь, по моей же вине, погас. Для неё я был Даниил Уваров – деловой партнёр, совладелец агентства, человек, которого она уважала и ценила. Но не более.
Я сел и принялся слушать её отчёт. Цифры, контракты, новые клиенты. Она говорила чётко, по делу, не отвлекаясь на постороннее. Я кивал, задавал вопросы, делал замечания и одновременно думал о том, что ещё совсем недавно на этом самом стуле она сидела у меня на коленях и грозилась убить за исчезновение.
— И ещё одна новость, — Алиса достала из папки приглашение с золотым тиснением. — Анастасия Романова устраивает благотворительный бал в поддержку бездомных животных.
— Что? — я чуть не поперхнулся.
— Именно, — Алиса бросила приглашение на стол с таким отвращением, будто это была дохлая крыса. — Эта… особа решила воспользоваться нашей идеей. Нашей! Мы первыми начали помогать животным, организовали конкурс, открыли приюты, а теперь она просто крадёт всё это и выдаёт за свою инициативу.
— Когда? — спросил я.
— Через две
