плащ. — Ну ничего, за это время худрук что‑нибудь придумает. Театр не имеет права бросить свою приму.
Девушка вошла и невольно замерла, оглядываясь. Квартира дышала старой московской интеллигентностью — словно застывшим осколком дореволюционного времени в самом сердце СССР.
Прихожая была обставлена потемневшей от времени мебелью: резной шкаф с зеркальными дверцами, на котором соседствовали фарфоровая балерина и стопка журналов «Советский экран». На стене красовался гобелен с пасторальной сценой, а под ним — телефон с витым шнуром.
Из прихожей Соня попала в гостиную — просторную комнату с высоким потолком и лепниной по периметру. У окна стояло пианино, а на нём — фотография в серебряной рамке и методичка по режиссуре. Рядом возвышался тяжёлый торшер с кремовым абажуром.
Стены были оклеены тиснёными обоями приглушённо‑золотистого оттенка, местами чуть выгоревшими на солнце. Над диваном висел пейзаж кисти неизвестного художника — берёзовая роща. В углу стоял книжный шкаф, полный книг: от классиков до современных советских драматургов. На полках стояли сувениры из зарубежных поездок — чешское стекло да польский фарфор.
— Вот, смотри, — Маргарита Степановна открыла дверь в небольшую, но светлую комнату. — Здесь ты и будешь жить. Кровать, письменный стол, шкаф — всё, что надо. Полотенца в комоде, бельё тоже там, всё чистое. Кухня в конце коридора. Холодильник там же. Если что — не стесняйся, всё в твоём распоряжении.
Комнатка была маленькой, но удивительно уютной. Узкая кровать, застеленная вязаным покрывалом. У окна — письменный стол, на котором стояла зелёная лампа с кнопкой-выключателем. Рядом — стопка книг: Довлатов, Трифонов, какой-то сборник стихов Вознесенского.
— Тут так... по-домашнему, — тихо сказала Соня, проводя пальцем по корешкам книг. — Спасибо вам, Маргарита Степановна.
— Да что ты, Сонечка, — отмахнулась та. — Я наоборот рада, что квартира не будет пустовать. Ты только цветы не забывай поливать, а то смотри их у меня сколько на подоконнике.
Маргарита Степановна взглянула на часы — массивные, на запястье, с металлическим браслетом.
— Ой, Сонечка, мне пора. Ключи — на крючке в прихожей. Продукты в холодильнике, не пропадать же добру. Ты располагайся, чувствуй себя как дома. Я буду только через две недели, если что.
Она порывисто обняла Соню, поцеловала в щёку и, подобрав чемодан, быстро вышла в коридор.
— Удачи вам, Маргарита Степановна! — крикнула Соня вслед.
— И тебе, деточка! Покажи им класс на прогоне!
Хлопнула дверь. Наступила тишина.
Соня осталась одна. Она прошла в свою комнату, присела на край кровати и огляделась. Сквозь кружевные занавески пробивались закатные лучи, рисуя на паркете причудливые узоры.
Она взяла с полки сборник Трифонова, наугад открыла страницу:
«...и всё же город был прекрасен в этот час, когда рабочий день уже кончился, а вечер ещё не начался...»
Девушка улыбнулась и положила книгу на место.
Она подошла к окну. Внизу, во дворе, играли дети. Какая‑то женщина несла сумку с продуктами — сетку‑авоську, из которой торчал батон белого хлеба и пучок зелени. А этажом выше доносились звуки ругани: мужчина и женщина, не стесняясь никого, прилюдно выясняли отношения.
Соня вдохнула полной грудью. Здесь, в этой старой, пропахшей историей квартире, она не чувствовала уюта — скорее ощущала себя временной гостьей, напросившейся на постой к столичным родственникам.
Она приблизилась к серванту. За стеклом, среди торжественного хрусталя, застыла в арабеске крошечная фарфоровая балерина.
— Ну что, Элеонора Аркадьевна, — прошептала Соня. — Как вам здесь?
Внутри разлилось тепло, похожее на снисходительную, одобрительную улыбку.
Завтра с самого утра начнётся работа над Ларисой. Но сегодня Соня позволила себе просто побыть в этой тишине. В покое. Предаваясь такому редкому и желанному ничегонеделанию.
Утренний репзал встретил Софью пыльными столбами света, в которых плясали мелкие соринки. После вчерашней тишины на Малой Бронной девушка чувствовала себя отдохнувшей: движения стали лёгкими и экономными, взгляд — глубже, а внутри поселилась холодная, твёрдая уверенность в своих силах.
Лиза была уже тут. Она стояла у окна, нервно накручивая на палец выбившийся локон. Заметив Соню, вздрогнула и сухо кивнула. От вчерашней обиды не осталось и следа, а лишь настороженное напряжение.
— Начнём со второй сцены, — без предисловий сказала Соня, сбрасывая туфли и оставаясь в репетиционных чешках.
— С того момента, как ты понимаешь: Карандышев — это не спасение, а приговор. Но ты всё равно должна его убедить.
— Я помню, — отрывисто бросила Лиза и накинула на плечи тяжёлую шаль, тут же перевоплощаясь в Хариту.
Они вышли на середину пустого зала. Соня замерла, закрыла глаза на секунду — и выдохнула. Уже не Соней. Плечи опустились, голова чуть склонилась набок — в позе появилась та самая ломкая, обречённая грация Ларисы.
— Мама, зачем вы это делаете? — негромко произнесла Соня. Голос её вибрировал, как натянутая струна.
Лиза включилась мгновенно. Она подошла к Соне, и на её лице проступило что‑то хищное, жадное — матерински‑жестокое.
— А что же делать, дочка? — Лиза потянулась к её лицу, аккуратно поправляя воображаемый локон. — Жить‑то надо. Не в лесу же мы.
Они начали двигаться по залу, словно в замедленном танце. Теперь это была не просто репетиция — скорее поединок, в котором каждый жест имел вес. Соня чувствовала каждое движение Лизы: её энергию, её холодный, расчётливый интерес. Однако теперь Соня в образе Ларисы не просто подчинялась — она позволяла собой торговать, и в этом было столько тихой гордости и боли, что воздух в зале, казалось, начал густеть, наполняясь напряжением.
— Вы меня… как вещь… — прошептала Соня, глядя прямо в глаза подруге.
Лиза на секунду запнулась, сбитая этим новым, неземным взглядом. Но тут же перехватила инициативу:
— Вещь, Лариса, — это когда на полке лежит. А ты — бриллиант. И я тебе оправу ищу!
Они закружились по сцене, и стук их шагов по паркету звучал, как ритм метронома, отсчитывающего время до неизбежного финала. Элеонора Аркадьевна внутри Сони довольно наблюдала, изредка поправляя в самых сложных местах. Механизм был запущен, и теперь они обе — и Соня, и Лиза — стали лишь топливом для этого пожара, пожирающего их изнутри.
Соня чувствовала, что сцена вроде бы идёт правильно, но чего-то не хватало — того самого последнего «щелчка», который превращает хорошую игру в откровение. И тут Элеонора Аркадьевна, до этого хранившая ледяное молчание, взяла репетицию в свои руки и властно расправила плечи внутри Сони.
Лиза как раз произносила свою реплику о «бриллианте», когда Соня
