гудки, равнодушные и окончательные.
Я опустил телефон и посмотрел на экран. Время — десять сорок две. Полуфинал Бронзовой Лиги обычно начинается в семь или восемь вечера, предварительные бои с пяти.
Восемь, максимум — девять часов. И медведь, нашпигованный стимуляторами, с моими швами на фасции, выйдет на Арену и получит первый удар.
Мои швы выдержат. Но фасция вокруг швов — живая ткань, которая восстанавливается не по приказу, а по биологии. Девяносто один процент — это не сто. Девять процентов зазора, тонких, ослабленных, и стимуляторы разгоняют метаболизм до предела, закачивают в Ядро энергию — зверь встаёт на лапы и рычит, но давление на фасцию при этом вырастает вдвое.
Это как заклеить трещину в плотине скотчем и пустить воду на полную.
Зверь не умрёт от стимуляторов. Он умрёт от удара на Арене, когда вся эта накачанная энергия рванёт наружу через ослабленный контур, и фасция лопнет, и Ядро хлынет, и двухсоткилограммовый шипохвостый медведь рухнет посреди ринга в луже собственной эфирной крови.
А Клим будет стоять у бортика и смотреть.
Я положил телефон на стол. Экран погас. Ладони были сухими, пальцы не дрожали — ярость давно превратилась в лёд, и тот лежал внутри тяжёлым, неподвижным грузом.
Ты сам ко мне приползёшь, Клим. Когда на Арене случится то, о чём я тебя предупредил, ты сядешь в свой фургон, нарушишь все правила дорожного движения и приедешь ко мне, потому что гильдейские фамтехи, умеющие только колоть стимуляторы и заполнять отчёты, не справятся с тем, что увидят. А я буду здесь и буду готов.
Потому что зверь не виноват. Зверь никогда не виноват.
Ксюша подняла голову от карточек и посмотрела на меня. Она чувствовала настроение лучше, чем любой эмпат, — не через Ядро, а по-человечески, интуитивно, и сейчас её глаза за очками спрашивали то, что она боялась произнести вслух.
— Мишка жив, — сказал я, садясь за стол. — Его забрали хозяева. Ночью.
Ксюша моргнула. Облегчение промелькнуло на лице и тут же сменилось возмущением — быстрым, ярким, таким же стремительным, как все Ксюшины эмоции.
— Но зачем дверь ломать⁈ — выпалила она, и голос взлетел на пол-октавы. — Они что, не могли открытия дождаться⁈ Позвонить⁈ Написать сообщение⁈ Кто так делает вообще⁈ Это же… это же вандализм!
— Это Клим, — ответил я. — Он так показывает, кто тут хозяин. Мол, моё — беру когда хочу, а ты тут обслуга, знай своё место. Дурак.
Ксюша открыла рот, явно готовясь выдать тираду о правах животных, о беспределе, о порче имущества и о том, что надо вызвать полицию, но я покачал головой.
— Ксюша. Тут всё сложнее, чем кажется. Медведь — собственность их Гильдии, формально они в своём праве. Дверь я включу в счёт. А сейчас у нас клиенты, и я прошу тебя сосредоточиться. Ладно? — попросил я.
Она сглотнула, очки съехали, и тут же поправила их привычным жестом, оставив на стекле отпечаток большого пальца.
— Ладно, — сказала Ксюша. — Но это всё равно свинство!
— Полное, — согласился я. — Работаем.
* * *
День тянулся, как жвачка на подошве. Клиенты шли потоком — сарафанное радио Зинаиды Павловны и Машиной мамы продолжало набирать обороты, и к обеду в приёмной образовалась очередь из четырёх человек.
Парень в кожанке принёс огненного хорька с подпалённым хвостом — тот увлёкся и поджёг себя во сне. Стандартный случай для пиротехнических видов: мазь, компресс, курс витаминов. Три тысячи.
Пожилой мужчина с морской свинкой, у которой потускнело свечение Ядра. Авитаминоз, назначил диету и ультрафиолет. Две тысячи.
Девочка лет двенадцати, серьёзная, в школьной форме, с коробкой на коленях. В коробке сидел крошечный светлячок-мерцалка с погасшим левым сегментом. Перегоревший канал, десять минут работы микрозажимом, и мерцалка снова засветилась. Девочка расплылась в улыбке, от которой на секунду стало легче даже мне. Тысяча рублей. Мелочь, но тысяча мелочей — это уже не мелочь.
И всё это — под аккомпанемент перфоратора.
Алишер за стеной крушил перегородку между залами, и каждый удар отдавался в стенах клиники мелкой дрожью — флаконы на полках подпрыгивали, а Пуховик в подсобке жалобно пищал. Бетонная пыль пробивалась из-под плёнки, которой Алишер завесил дверной проём, и оседала на всех поверхностях тонким серым налётом.
— Что у вас тут, ремонт? — спросил парень с хорьком, оглядывая стены.
— Расширяемся, — ответил я, промывая ожог на хвосте его пета.
Перфоратор взревел с удвоенной силой. Со стеллажа посыпалась штукатурка. Пухлежуй на коврике подпрыгнул и шарахнулся под кушетку.
— ДА ЗДРАВСТВУЕТ РАЗРУШЕНИЕ СТАРОГО МИРА! — проорал Феликс из подсобки, воодушевлённый звуками сноса.
— Это кто? — парень вытаращил глаза.
— Радио, — невозмутимо пояснила Ксюша, заполняя карточку. — Политическая станция. Михаил Алексеевич, тут в графе «особые отметки» что писать?
— «Самоподжог во сне, рецидивирующий». Ксюша, антисептик с третьей полки.
Ксюша потянулась к полке, задела локтем подставку с ручками, подставка полетела на пол, ручки рассыпались веером, и одна закатилась под стеллаж.
— Ой, — сказала Ксюша.
Перфоратор замолчал на полминуты — Алишер менял бур. В наступившей тишине было слышно, как Феликс в подсобке доедает «зерно», хрустя гранулами с сорока процентами животного белка и полной уверенностью в собственном вегетарианстве.
Потом перфоратор зарычал снова, стена содрогнулась, и очередной флакон на полке подпрыгнул, описал полукруг и упал. Ксюша поймала его в воздухе — единственная вещь в этой клинике, в ловле которой она была безупречна: падающие флаконы с лекарствами. Гравитация ронять их помогала, но Ксюша перехватывала на лету рефлексом, выработанным за дни ежеминутной борьбы с собственной неуклюжестью.
К трём часам дня я принял одиннадцать пациентов. Кассу пополнил на восемнадцать тысяч.
Алишер разнёс перегородку, вынес три тачки строительного мусора и начал готовить проём под новую стальную дверную коробку.
Пуховик адаптировался к грохоту и перестал пищать. Искорка проспала весь день, не проснувшись даже от удара кувалды в несущую стену. Шипучка плюнула в мойку дважды — Ксюша оба раза нейтрализовала щелочным спреем самостоятельно, за что получила от меня кивок одобрения и расцвела, как саламандра в тёплой воде.
Грохот, пыль, клиенты, звери. Жизнь клиники шла своим ходом, как идёт кровь по сосудам — привычно, ритмично, безостановочно, — и снаружи всё выглядело нормально.
А внутри меня тикал счётчик.
Семь часов до полуфинала. Шесть. Пять. Четыре.
Медведь с моими швами, накачанный стимуляторами, выйдет на Арену Бронзовой
