чайных блюдец, а рот приоткрылся, и швабра медленно кренилась набок, грозя упасть.
— Ксюша, — сказал я. Ровно, буднично, тоном, каким диктуют список покупок. — Готовь двойную дозу транквилизатора и эфирный стабилизатор. Верхняя полка, оранжевая маркировка — седативное. Синяя — стабилизатор. Духовую трубку из ящика под столом. Пациент вернулся.
Голос подействовал. Ксюша моргнула, рот закрылся, швабра упала и грохнулась о пол, и Клим на пороге дёрнулся, но я не обратил внимания, — и через секунду Ксюша уже стояла у шкафа, доставая ампулы.
Руки тряслись, но она работала. Включился тот самый режим, операционный, когда неуклюжесть отступает и остаётся только функция.
— Заноси, — бросил я Климу.
Клим обернулся к фургону и махнул рукой. Задние двери распахнулись, из кузова посыпались люди — шестеро, здоровых, в тёмных куртках, и физиономии у всех были одинаково серые, как небо за окном. Один прижимал к боку левую руку, и сквозь пальцы сочилось тёмное. Второй хромал. Третий, самый молодой, смотрел перед собой невидящими глазами, и губы у него дрожали.
Они вытащили из кузова клетку.
Ту самую. Транспортную, усиленную, на колёсиках, с навесными замками по углам. Накрытую брезентом — тяжёлым, тёмным, мокрым от дождя и от чего-то ещё, отчего ткань лоснилась в свете фонарей.
Клетка ходила ходуном. Колёсики скрежетали по мокрому асфальту, и шестеро мужиков, каждый под сотню весом, упирались в стальные прутья и с трудом удерживали конструкцию от заваливания набок. Из-под брезента доносился рёв — глухой, утробный, вибрирующий, от которого у меня в груди загудело.
— Осторожнее! — рявкнул Клим. — Не переворачивайте! Колёса держите! Аккуратнее, вашу мать!
Они вкатили клетку через дверной проём — стальная рама прошла впритирку, ободрав штукатурку с обоих косяков. Колёсики въехали на линолеум и оставили мокрые грязные полосы. Клетка встала посреди приёмной, и пол заскрипел под весом.
Пухлежуй, лежавший на коврике у стойки, взвизгнул и пулей нырнул под кушетку. Из подсобки донеслось возмущённое уханье Феликса — революционер проснулся и выражал протест.
Я подошёл к клетке. Шесть пар глаз уставились на меня — бугаи расступились, как расступаются перед врачом в приёмном покое, рефлекторно, потому что человек в белом халате в такие минуты становится главным.
Ухватил край брезента и рванул на себя.
Ткань слетела, и свет потолочной лампы упал на то, что было внутри.
Медведь.
Шипохвостый, боевой, двести килограммов. Тот самый, чью фасцию я штопал на коленях в этой клетке вчера вечером. Тот самый, чей пульс я выводил из красной зоны, лёжа на животе на стальном поддоне.
Зверь бился о прутья, и каждый удар отдавался лязгом, от которого дребезжали стёкла в шкафу. Глаза были налитые кровью, с лопнувшими капиллярами, красные, безумные. Пасть ходила ходуном, пена лезла сквозь клыки и свисала хлопьями.
Панцирь на спине топорщился — костяные пластины приподнялись, как иглы ежа, и из-под пробоин у правой лопатки и в пояснице сочилась тёмная эфирная кровь. Мои пластыри сорваны. Швы — на месте, но вокруг них фасция набухла и потемнела.
«…БОЛЬНО!!! ВЕЗДЕ БОЛЬНО!!! ПОЧЕМУ ОПЯТЬ!!! ОТПУСТИТЕ!!!»
Голос в эмпатии ударил так, что я стиснул зубы. Боль, ярость, слепой ужас — всё разом, спрессованное в крик, от которого хотелось зажать уши, но уши были ни при чём, потому что крик шёл изнутри, через Ядро, через связь, недоступную ни одному прибору.
— Ксюша, — позвал я, не оборачиваясь. — Трубка!
Она подала. Духовая, полуметровая, из полированного алюминия, с прицельной меткой на конце. Я зарядил первый дротик — оранжевая ампула, тяжёлое седативное.
Прицелился в мягкие ткани шеи, под левой челюстью.
Выдох. Свист. Дротик вошёл точно.
Медведь дёрнулся, мотнул головой, и пустая ампула звякнула о прутья. Рёв стал громче, злее — зверь ощутил укол и воспринял его как ещё одну атаку. Лапа высунулась из-за прутьев и полоснула воздух в полуметре от моего лица. Когти свистнули.
Один из бугаёв отшатнулся к стене. Молодой, с дрожащими губами, побледнел до такой степени, что веснушки проступили, как точки на листе бумаги.
Я зарядил второй дротик. Стрелять нужно было в другую точку — тот же препарат в ту же мышцу даст меньший эффект. Сместил прицел на три сантиметра правее, к трапециевидной мышце загривка.
Выдох. Свист.
Попадание. Медведь ревнул, крутанулся в клетке — двести килограммов на развороте, клетка подпрыгнула и грохнулась, колёсики завизжали по линолеуму.
Выдох. Свист. Попадание.
Рёв стал глуше. Движения замедлились — не прекратились, нет, но сменили ритм: вместо бешеных ударов о прутья — тяжёлое, маятниковое раскачивание, как у зверя, борющегося со сном.
— Ещё один? — тихо спросила Ксюша за моей спиной.
— Подождём.
Десять секунд. Двадцать. Тридцать.
Передние лапы подогнулись. Тело качнулось вперёд, грузно, всей массой, и медведь осел на поддон — медленно, словно нехотя, цепляясь за остатки сознания. Голова опустилась, глаза закатились, и рёв перешёл в хрип, а хрип — в тяжёлое, натужное сопение.
«…больно… тише… темно… спать…»
Голос в эмпатии угасал. Боль оставалась фоном, глухой, но сознание уплыло в наркозную темноту.
Тишина.
Такая тишина, от которой звенит в ушах и хочется сглотнуть, чтобы убедиться, что мир не нажал на паузу.
Я опустил трубку. Навёл браслет на клетку.
Голограмма развернулась, тусклая, подрагивающая от эфирных помех.
[Пульс: 42 уд/мин. Дыхание: 7/мин. Глубина наркоза: ⅗. Ядро: нестабильное, пульсация аритмичная. Фасция: целостность 84%. Швы: на месте, без расхождений. Стимуляторы в крови: концентрация — высокая.]
Восемьдесят четыре процента. Было девяносто один. Семь процентов просело за сутки — стимуляторы и стресс доедали фасцию, как кислота доедала линолеум под Шипучкой. Но швы на месте. Мои швы держали.
Я свернул голограмму и повернулся к Климу.
Тот сидел на стуле у стены. Когда успел сесть — не заметил. Руки свисали между колен, и с пальцев капала эфирная кровь — мелкие капли падали на линолеум и расплывались тёмными кляксами.
Бугаи стояли вдоль стен. Молчали. Безымянный с шеей бультерьера прижимал к боку окровавленную руку и морщился. Молодой тяжело дышал, и лицо у него было таким зелёным, что я мысленно прикинул расстояние до ведра — на случай, если его вырвет.
— Золотарёв в курсе, что вы натворили? — спросил я.
Клим поднял голову. В глазах плескался ужас — настоящий, не показной, тот ужас, от которого люди стареют за ночь.
— Нет! — выдохнул он, и голос сорвался на хрип. — Нет, Док, ты не понимаешь. Босс приказал забрать медведя утром. Готовить к бою,
