не понимаем», а остальные только вскрикивали и выражались. Хорошо, что их стрельцы не понимали!
А вот я, к своему удивлению, всё понял и неожиданно для себя повторил вопросы князя на языке пленников. Князь скосил глаз в мою сторону, но ничего не сказал и стоял с грозным видом. Один из пиратов глухо пробурчал:
– Бригантина «Бегунья», капитан Боб Хэнк, вышли из какой-то бухты, я названия не знаю. Я простой матрос Нейл Робинс, не убивайте меня!
Он кинулся в ноги князю, пытаясь обхватить их руками, но стрельцы быстро пресекли эту выходку.
– Где ваш капитан? – задал вопрос уже я сам. Пираты посмотрели на мостик. Там, в луже крови, лежал труп в раззолоченном камзоле. А головы не было, закатилась, видимо, куда-то.
– Кто ещё чего мне хочет сообщить, что может облегчить его участь? – задал я следующий вопрос.
Пираты молчали. Я пожал плечами и, обратившись к князю, спросил, что с ними делать.
– Как я понял, ничего интересного они не сказали. Тать, пойманный на месте преступления, подлежит лишению живота, – ответил князь и добавил, – за борт их.
Стрельцы схватили орущих и брыкающихся пиратов и швырнули в воду. Почти тут же те были растерзаны плававшими поблизости акулами. И только кровавое пятно могло указать, где и как закончили свою никчёмную жизнь морские душегубы. Но и оно недолго продержалось на воде. Вскоре океанская волна вновь обрела свой природный цвет. Я посмотрел на воинов. Скинув головные уборы, они размашисто крестились и бормотали себе под нос. А потом, дочитав молитву, надели шапки и, обтерев лезвия бердышей об одежду убитых, разбрелись по захваченному кораблю, принявшись, о чём-то переговариваясь между собой, собирать трофеи. А раздетые трупы бросали за борт. Вот это нервы! Настоящие воины. Мужчины! С устоявшимся мировоззрением. Враг? Уничтожить! И крови не бояться! Не то, что в двадцать первом веке, когда здоровые с виду мужики истерить начинают и по причине, и без причин.
Я смотрел на захваченную нами бригантину и мурлыкал под нос слова известной в будущем песни: «В флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса». На душе было спокойно, никаких угрызений совести или жалости к казнённым пиратам не было. Будто таракана раздавил. Они знали, на что шли и какая судьба их ожидает. Выбор сделали сами. И получили, что заслужили.
Мне нравится это время! Здесь проще и понятнее отношения людей между собой, отношение к власти, к законам, к тем же налогам. С человека никто не требует лишнего, несуразного, как в покинутом мною времени. Никто, кроме разбойников, не требует от ограбленного, что бы он улыбался, пока потрошат его карманы. Или, под дулом пистолета, соглашался с заявлениями, что ему, разбойнику, эта вещь, или квартира, или завод издревле принадлежат. И он, разбойник, лучше распорядится ими, потому отдай и молчи в тряпочку! И послушай очередного, невесть откуда выползшего, «вождя», как они хорошо жить будут. В смысле, вожди, а не ты. Хотя ты, как и тысячи людей, уже не ты, а «электорат». И ничего сделать нельзя! Нас в наглую обобрали «перестройщики», страну прихватизировали разные мелкие, а на поверку оказавшиеся очень даже крупными, рыжие (чёрные, седые, лысые и т. п.) пакостники. То, что строили все, досталось единицам, самым хитрым, наглым, беспринципным! И уже в который раз страной и её богатствами распоряжается орда представителей «самого угнетаемого во всём мире народа, в глазах которого застыла многовековая вселенская скорбь»!
Что-то опять отголоски будущего накатили. Никак оно меня не отпускает, особенно когда происходит нечто, созвучное тамошним делам. Как мне хотелось иной раз там взять в руки дубину и врезать по лоснящимся мордам «спасителей отечества»! Именно так, «Отечество» – с маленькой буквы, потому как это слово для космополитов ничего не значит. Их «отечество» там, где наворованные деньги спрятать помогают. Хотелось сделать с ними за их подлости и наглое, видное всем, но никем не пресечённое, разворовывание страны то же, что делали с ворами и пиратами в далёкие времена! «Вор должен сидеть в тюрьме, – говорил Жеглов, а русский боярин сказал бы короче: «На берёзу!»
На меня стремительно накатила глухая, чёрная злоба. Голова закружилась от вскипевшей в душе ярости. Рука вцепилась в эфес сабли.
– Боярин, Илья Георгиевич, Илюша! – Как сквозь вату до меня донёсся голос дядьки. – Ты чего, родимый! Не ранен? Али душегубов этих пожалел? Аж с лица спал. На вот, винца выпей, я из скляницы в бурдючок мелкий перелил. На.
Я взял из рук Пантелеймона кожаную фляжку и стал пить, почти не чувствуя вкуса. Крепко же зацепило меня воспоминание о прежней жизни. До дрожи в руках! Оторвался от фляжки, заткнул горлышко пробкой и передал её дядьке. Несколько раз глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Успокоился.
– Нет, не о них я думал. О другом. Спасибо тебе, дядя Пантелеймон, за всё спасибо! – Я крепко обнял дядьку и трижды расцеловал.
– Да чего уж там, Илюша, – вдруг изменившимся голосом произнёс дядька. – Дело моё такое, холопье, всегда рядом быть и помощь тебе оказать в минуту трудную.
– Ещё раз спасибо, и давай, снимай с меня кольчугу, а то я уже спарился.
– Может, повременить пока?
– А чего ждать-то? Враги кончились. А новые появятся, так надеть не долго.
Пантелеймон стащил с меня кольчугу, а я быстро сбросил войлочную рубаху и, раскинув руки, повернулся навстречу ветру. После «сауны» поддоспешника потоки воздуха воспринимались как прохладный душ. Они быстро остудили и разгорячённое тело, и перегревшуюся от чёрных воспоминаний голову.
– Послушай, Пантелеймон Иванович, – обратился я к возившемуся с моим имуществом дядьке. – Как ты отнесёшься к тому, чтобы не быть больше холопом?
– Прогнать хочешь, что ли? – дядька оставил возню с кольчугой и встал передо мной, насупившись. – Так не за что вроде, служу тебе справно. Постарел, правда, но саблю в руке ещё крепко держу и слову, твоему батюшке данному, верен. Не гони напрасно, дай уж дослужить до конца смертного!
Такого поворота разговора я не ожидал! Нам со школьной парты внушали, что холоп на Руси это бесправный, угнетаемый богачами человек. Только и мечтающий о вольной жизни. А тут предложенную мной свободу мой холоп, по сути – моя вещь! принимать не желает! И как это называется? Эй, лохматые и плешивые идеологи коммунизма! Объясните! Что, вы ещё не родились? И лучше бы этого никогда не произошло.
Откровенно говоря, я был удивлён. Но тут до меня дошло: дядька – боевой холоп, воин обученный, защитник, выбравший своей судьбой воинскую стезю. В это время на Руси путь в профессиональные воины лежал только через
