на меня штыки.
— Стой, девка! Стрелять буду! — раздалось откуда-то сбоку.
— Я лекарь! — заорала, выхватывая из сумки белый бинт и размахивая им как флагом. — С дороги, идиоты! Убью любого, кто тронет!
Не знаю, что на них подействовало, мой безумный вид или белая тряпка в руках, но оцепление дрогнуло. Я проскочила под мордой чьей-то лошади и упала на колени рядом с Дмитрием. Он побледнел, как полотно, а по серебряному нагруднику слишком быстро текла темная кровь.
— Таня… — прошептал он. — Зачем… Зачем ты здесь?
— Молчи, Шереметев! — я рванул ворот его мундира. — Только попробуй мне умереть! Я тебя с того света достану и лично придушу!
Рядом замер Милорадович, растерянно глядя на своего спасителя. Оболенский отступил назад, на его лице застыло выражение ужаса и полного непонимания, что дальше делать.
— Помогите же мне! — крикнула губернатору. — Держите его за здоровое плечо!
Я не врач, чтобы разбираться в тонкостях лечения. Но понимания того, что необходимо обеззаразить рану и остановить кровь, хватало, чтобы выиграть драгоценные минуты. Руки действовали на автомате, хотя внутри все содрогалась от страха сделать что-нибудь не так.
Я щедро плеснула спирт на окровавленную плоть. Дмитрий выгнулся и глухо застонал, но жалеть его и сочувствовать я собиралась потом. Вытащив чистую корпию, приложила тугой ком к ране.
— Держите! Крепче держите! — заставила одного из спешившихся кавалергардов надавить рукой на повязку.
Вокруг нас образовался хаос. Восставшие что-то кричали, по рядам правительственных войск пронесся ропот. Николай I наблюдал за разыгравшейся сценой через подзорную трубу.
— Срочно! Отправьте посыльного в Странноприимный дом. Пусть вышлют сюда «летучую карету». Скажите, пусть готовят операционную. Граф Шереметев ранен, — рявкнула на губернатора.
Тот хмыкнул, но соответствующее распоряжение отдал.
— Таня, уходи отсюда, — прошептал Дмитрий, вынырнув из тумана беспамятства. — Они будут стрелять. Николай этого не простит…
— Никуда я не уйду, даже не думай! — я старательно накладывала тугую повязку, игнорируя боль в сломанной руке. — Мы вытащим тебя. Все будет хорошо, вот увидишь.
Подняв голову, я увидела Каховского, который лихорадочно перезаряжал пистолет. Он схлестнулся со мной безумным взглядом человека, который уже переступил черту.
— Убийца! — крикнула ему. — Посмотри, что ты натворил! Это и есть ваша хваленая свобода?
Каховский вздрогнул, не выдержав моей жгучей ненависти. Он выронил шомпол и отступил, скрываясь за плотным рядами солдат.
— Вы! — перевела взгляд на Милорадовича. — Вы еще можете их остановить! Не дайте им стрелять по толпе! Не допустите того, чтобы по живым людям палили картечью! Сделайте что-нибудь! Не медлите! Каждая секунда промедления сейчас — это чья-то загубленная жизнь!
Но мое предупреждение запоздало. Восстание набирало силу. Милорадовича все равно задели. Его ранил штыком Оболенский, потеряв рассудок от напряжения.
— Помогите мне, скорее! — рявкнула на солдат, растерянно взирающих на происходящее. — Поднимите их и помогите вынести отсюда!
Четверо кавалергардов подхватили Дмитрий и Милорадовича и потащили их через строй московского полка. Ряды перед нами расступались и смыкались снова. Мы едва успели выбраться, когда над Сенатской площадью раздался первый залп картечи.
Послышались отчаянные крики, лед Невы начал трескаться под ударами ядер. Люди побежали, затаптывая в панике раненых и тех, кто не удержался на ногах. Дмитрий, которого я крепко держала за руку, очнулся, когда его неловко тряхнули.
— Бог сохранит все… — прошептал он, снова теряя сознание.
— Бог, может, и сохранит, — проворчала себе под нос. — Но сегодня тебя сохранила я.
Мы уходили вглубь улиц, а за спиной гибли люди, слышались крики и творился настоящий ад. Уже завтра в городе начнутся аресты и допросы, но сейчас передо мной стояла задача поважнее — доставить Дмитрия в госпиталь. И Милорадовича, конечно, раз уж в этой реальности ему удалось выжить.
Глава 32
Благодаря известности «летучих карет», которые они успели приобрести за последние недели, мы прорвались через оцепление и вовремя доставили раненых в больницу. Сам путь до того момента, как нам навстречу вылетел белый экипаж с красным крестом на дверцах, я запомнила плохо.
За спиной слышались крики, грохотали выстрелы, по льду Невы хлестала картечь. Люди в панике разбегались, и меня не покидало ощущение хаоса, в котором нам следовало выжить.
Ремез выронил скальпель, когда увидел на пороге клиники сразу двух высокопоставленных раненых.
Милорадовича определили в отдельную палату. Генерал-губернатор хрипел, ордена на его груди были залиты кровью, и все же он дышал, тогда как в учебниках истории умер на месте. Ремез сделал все так, как учила я: тщательно вымыл руки, протер их спиртом и прокалил инструменты на огне. К тому времени в клинику примчался Гааз, за которым послали с моей подачи. Вдвоем лекари вытянули генерала с того света.
Дмитрия оперировали следующим. Иноземцев дал ему вдохнуть эфира, так что он не почувствовал, как с него осторожно сняли разорванный мундир и кольчугу.
Она действительно его спасла!
Пока Ремез и Гааз вытаскивали пулю, застрявшую в ребрах, я вжалась в угол палаты и не позволяла себе даже пискнуть. Сломанная рука ныла так, будто по ней били молотком.
— Будет жить, — выдохнул Ремез, спустя целую вечность. — Пуля ушла в сторону, только ребро задето и мягкие ткани. Если бы не этот стальной поддоспешник, сударыня… Страшно подумать…
Однако Шереметев и Милорадович были лишь первыми ласточками. Вскоре в Странноприимном доме не осталось клочка свободного пола. Летучие кареты работали на износ. Они привозили людей пачками, вываливая изувеченные тела на руки санитарам.
Триаж — разделение раненых, принцип которого я вбивала лекарям в течение месяца, стал единственным спасением от творящегося безумия. Нам приходилось делить людей на «красных» и «желтых», а также на тех, кому уже нельзя было помочь. И последнее было самым страшным. Моя система работала, но ценой этому стали человеческие жизни.
Ремез, еще недавно ворчавший о «бабских причудах», работал
