крышку.
Я посмотрела на договор под утренним светом. Если документ настоящий, прежнюю Соломею тоже вычеркнули из правды. Её имя сделали удобным позором, прикрыли им чужие долги, чужие руки, чужую выгоду. Я не знала, была ли она сильной. Не знала, хотела ли бороться. Но теперь у меня впервые появился шанс очистить не только своё настоящее, но и её прошлое.
Злата, видимо, поняла это тоже.
— Поздняя приписка не имеет силы без утверждения Совета, — сказала она.
Ратмир поднял глаза.
— В договоре указано, что хранитель назначается кругом и тремя рядами. Совет уведомляется, но не утверждает.
— Это старые правила.
— Действующие, пока нет отмены.
Молодой советник сорвался:
— Да кто позволит одной вдове и кучке ремесленников ставить себя выше Совета?
Рада Суконница крикнула с ткацкого ряда:
— А кто позволил Совету ставить себя выше договора?
Гул поднялся сразу. Люди уже не шептались, а говорили вслух. Для Златы это было хуже любого знака. Магию можно назвать порчей. Документ — устаревшим. Но площадь, на которой люди начали задавать вопросы, уже нельзя было аккуратно запереть на ключ.
Ратмир свернул договор не до конца, оставив открытой приписку Всеволода.
— Документ необходимо снять копией и опечатать.
— Его нужно забрать в управу, — сказал пожилой советник.
— Нет, — ответила я.
Все повернулись ко мне.
У меня пересохло во рту, но голос не сорвался.
— Подлинник останется на ярмарке. В весовой, под печатью пристава, старосты и трёх рядов. Копии получит Совет, княжья управа и мастерские старшие. Если этот договор уйдёт только в управу, он снова исчезнет.
— Вы обвиняете Совет в краже? — прошипел молодой советник.
— Я говорю, что слишком много важных бумаг пропало именно там, где ими распоряжались без мастеров.
Ратмир подошёл ближе.
— Соломея Андреевна, это открытый вызов Совету.
— Я знаю.
— Если вы удержите подлинник здесь, они могут объявить вас самовольной распорядительницей спорного документа.
— Если отдам, у меня не останется ничего, кроме ваших слов, что он был.
— Моих слов достаточно для протокола, но не для толпы и не для политики.
— Именно.
Он смотрел на меня долго. Близко стояла Ульяна, за ней — Остап, мастера, люди, которые ещё утром могли уйти за Златой через главные ворота, а теперь видели договор под снегом. Ратмир понимал: с точки зрения безопасности лучше было бы забрать документ, спрятать, оформить, подать через порядок. Но порядок в этом городе слишком часто работал только на тех, у кого хватало денег купить его заранее.
— Я не смогу защитить вас от всего Совета, — сказал он наконец.
Мне было страшно услышать это. Но лучше страшная правда, чем обещание, которое рассыплется при первом ударе.
— А я и не прошу защищать от всего, — ответила я. — Зафиксируйте, что договор найден здесь. При всех. Остальное я скажу сама.
Его лицо стало жёстче.
— Слова на площади могут стоить дороже, чем вы думаете.
— Я уже плачу за чужое молчание. Попробую заплатить за свои слова.
Ульяна встала рядом со мной.
— Медовый ряд подтверждает: подлинник должен остаться на ярмарке до общего разбора.
Мирон поднял руку.
— Ткацкий ряд тоже.
Савелий вздохнул так, будто его втянули в очередную глупость, но сказал громко:
— Ремесленный ряд подтверждает. И запишите, пристав, что я это говорю в здравом уме, пока Ефим не начал возражать.
— Возражать нечему, — буркнул Ефим. — Впервые за утро.
Злата поняла, что спор на площади проигран. Не окончательно. Такие люди не проигрывали окончательно от одного документа. Но сейчас у неё не хватало ни улыбки, ни двух советников, ни купленных долгов, чтобы перекрыть найденный договор и три ряда, стоящие вокруг центрального камня.
Она подняла накидку, которую служанка всё ещё держала в руках, но не застегнула. Почерневшая застёжка осталась видна всем.
— Вы радуетесь рано, — сказала она. — Совет не позволит вдове, о чьём состоянии уже ходят сомнения, присвоить себе городскую ярмарку по клочку старой кожи.
— Я ничего не присваиваю. Договор говорит, что ярмарка не принадлежит мне одной.
— Вы даже этого не понимаете, — Злата наклонилась чуть ближе. — Вас раздавит не долг и не я. Вас раздавят люди, которых вы сейчас поднимаете. Они захотят больше, чем вы сможете дать. А когда не дадите, они первые назовут вас обманщицей.
— Возможно, — сказала я.
Она ждала другого ответа. Уверенного, громкого, красивого. Но я уже знала, что “возможно” иногда честнее любой клятвы.
— Но если я не попробую, — продолжила я, — вы назовёте их должниками, Совет — нарушителями порядка, а город снова сделает вид, что никто не видел их рук.
Злата отвернулась.
— До встречи на Совете.
— Приходите с актом отмены договора, — сказала Ульяна. — Если найдёте.
Злата ушла через северную калитку.
И это заметили все.
Она не потребовала открыть главные ворота. Не стала ждать саней у парадного входа. Прошла тем же мастерским ходом, который минуту назад её советник почти назвал лазейкой для тех, кто не достоин главной дороги. Толпа расступилась без поклона. Кто-то смотрел на неё с прежним страхом, кто-то — с новым любопытством. А некоторые уже не смотрели вовсе: они повернулись к договору.
После её ухода площадь не взорвалась радостью. Жизнь не стала лёгкой. Пятьдесят гривен никуда не делись. Выкупленные долги — тоже. Первый звон ещё не прозвучал. Но что-то изменилось в воздухе. Люди больше не спрашивали, имеет ли смысл открывать ряды. Они спрашивали, кто пойдёт за писарем, где взять сухую бумагу для копий, кто видел старую печать, кому доверить ночную охрану весовой.
Я должна была ответить всем сразу и едва не потерялась в этом шуме. Ульяна взяла часть людей на себя. Остап поставил Ефима и Трифона у весовой, Савелия отправил вырезать новые планки для копий печатей, Раду — писать крупное объявление: “Договор найден при свидетелях. Копии будут прочитаны после полудня”. Мирон с Настасьей занялись тканью, на которой должен был лежать подлинник до опечатывания.
Ратмир работал быстро. Он снял первичную копию приписки Всеволода, сделал отметку о месте находки, перечислил свидетелей. Когда дошёл до имён советников, те попытались уйти, но Остап неожиданно оказался у калитки раньше них.
— Раз уж видели, так будьте добры досмотреть, господа. А то потом скажете, что вас снегом занесло.
Пожилой советник смотрел на него с ненавистью, но остался. Молодой
