побледнел и стал похож на человека, который уже понимает: его втянули в дело крупнее, чем обещала Злата.
Я держалась до того момента, пока договор не перенесли в весовую.
Там, в более тесном пространстве, где не было толпы и холодного утреннего света, слабость накрыла меня так внезапно, что я ухватилась за край стола. Ульяна сразу оказалась рядом.
— Сядьте.
— Некогда.
— Сядьте, пока я не сказала это при всех.
Я села.
Ратмир поднял голову от бумаг. Его взгляд прошёл по моему лицу, по рукам, по книге, которую я всё ещё держала.
— Вы побледнели.
— Зато договор выглядит хорошо.
— Шутки плохо заменяют отдых.
— Отдых плохо заменяет доказательства.
Ульяна поставила передо мной кружку горячего взвара и сказала:
— Пейте, хранительница, пока не стала украшением собственной весовой.
Я взяла кружку обеими руками. Тепло обожгло ладони через перчатки. За последние дни я научилась принимать такие маленькие заботы не как слабость, а как часть общего дела. Один держит дверь, другой пишет строку, третий приносит горячее, четвёртый встаёт у ворот. В одиночку я бы уже давно упала где-нибудь между Советом и первым рядом.
Ратмир закончил отметку, посыпал песком свежие строки.
— Теперь самое трудное.
Я усмехнулась.
— Вы говорите это каждый раз, когда мне начинает казаться, что трудное уже было.
— Потому что каждый раз ошибаетесь.
Ульяна покачала головой.
— Утешитель из вас никакой.
— Я не утешаю. Предупреждаю.
— Говорите, — сказала я.
Он положил копию приписки рядом со старым указом.
— Документ сильный. Но Совет будет бить по трём местам. Первое: подлинность поздней записи Всеволода. Второе: ваше право как хранительницы, учитывая, что прежняя Соломея не выступила сразу после смерти мужа. Третье: само признание рядов, потому что первый звон ещё не прозвучал.
— Значит, нам нужен первый звон.
— Да. Но теперь они могут не ждать звон. Они объявят, что вы пытаетесь самовольно захватить ярмарку до окончательного решения.
— Самовольно? При мастерах, договоре и вашей отметке?
— Именно поэтому им нужно действовать быстро, пока площадь возбуждена, а город ещё не понял всех условий.
Ульяна поставила свечу ближе к договору.
— Значит, Совет соберётся сегодня.
— Уже собирается, — сказал Ратмир.
Я подняла глаза.
— Вы знаете?
— Один из стражников принёс сообщение. Председатель требует моего доклада в управу.
— И вы уйдёте?
— Да.
Ответ был коротким. Правильным. И неприятным.
Я понимала: если Ратмир не явится, его отстранят, а тогда у нас не останется даже того свидетеля, чьи записи Совет вынужден учитывать. Но стоило представить, что он уйдёт с площади, как холод стал ближе. Не из-за чувств, которые я не хотела называть, а из-за простой правды: пока он был здесь, процедура не превращалась в открытую охоту.
— Что мне делать? — спросила я.
— Не отдавать подлинник никому без трёх печатей: моей, старосты и рядов. Не выходить за пределы ярмарки без свидетелей. Не подписывать никаких бумаг, даже если они будут выглядеть как подтверждение ваших прав.
— Опять не подписывать сразу, — сказала я тихо.
Он услышал. И понял, откуда эта фраза.
— Ваш муж был прав.
Ульяна отвела глаза к договору. На мгновение в весовой стало очень спокойно, почти печально. Всеволод, которого город называл виновником разорения, постепенно возвращался не героем, а человеком, который поздно увидел, как его имя используют, и всё же успел спрятать путь к правде. Это не отменяло его ошибок. Но давало прежней Соломее другое место в этой истории.
— Я хочу очистить её имя, — сказала я.
Ратмир смотрел внимательно.
— Чьё?
Я могла бы поправиться, сказать “своё”. Но сил на безопасные слова не осталось.
— Соломеи. Той, которую все считали молчаливой виновницей. Если Всеволод вписал её хранительницей, значит, она была не просто удобной вдовой. Даже если не успела стать другой.
Ульяна долго молчала, потом сказала:
— Может, она и не молчала. Может, её просто никто не слушал.
Эти слова оказались больнее, чем обвинения Остапа в первый день. Потому что они могли быть правдой.
Ратмир забрал копии, но подлинник оставил на столе. Поставил на край свою печать, Остап — старостин знак, Ульяна приложила медовую печать ряда, Мирон — ткацкую, Савелий — ремесленную. Воск лёг рядом пятью разными пятнами. Не идеально ровными, не княжески красивыми. Зато каждый видел, чья рука за них отвечает.
Перед уходом Ратмир задержался у двери весовой.
— Соломея Андреевна.
Я поднялась.
— Да?
— Если Совет потребует вашего присутствия до первого звона, тяните время. Законно. Попросите письменный вызов, перечень обвинений, свидетеля от рядов. Не отказывайтесь прямо, но не идите одна.
— Вы думаете, они попробуют забрать меня до суда?
— Я думаю, они попробуют лишить вас площади. Способ выберут тот, который покажется им чище.
— А если способ будет не чистым?
Он посмотрел на меня, и в его лице мелькнуло то самое сдержанное уважение, которое появилось между нами ночью у книги.
— Тогда шумите так, чтобы услышал весь город.
После его ухода день будто раскололся на две части.
Снаружи ярмарка продолжала работать. Не торговать в полную силу, но принимать людей, показывать ряды, читать вслух копии договора тем, кто подходил. Ульяна говорила с женщинами из нижнего квартала. Мирон объяснял купцам, что ткацкие места больше не идут через перекупщиков. Рада выводила на большой доске слова: “Ярмарка держится открытой мерой”. Савелий ворчал, что надпись длинная и никто не дочитает, но всё равно строгал рамку.
Внутри весовой мы с Остапом сверяли договор со старыми книгами. И чем больше сверяли, тем яснее становилось: смерть Всеволода была выгодна слишком многим.
Савватий Кривец исчез сразу после закрытия ярмарки. Ружинские получили платежи за поставки, которых никто из мастеров не видел. Совет поднял сборы и получил право распоряжаться пустыми местами. Злата попыталась стать распорядительницей, едва я отказалась от подписи. Все эти нити сходились не в доказательство убийства — такого слова я не решалась произнести даже про себя, — но в плотный узор выгоды.
— Он кому-то помешал, — сказал Остап, глядя на приписку Всеволода.
— Не кому-то. Всем, кто кормился с закрытой книги.
— Тогда вы теперь мешаете им ещё больше.
— Спасибо за бодрость.
— Я не для бодрости. Для памяти.
Он достал из-за пазухи старый кусок ткани, в который прежде был завёрнут список мастеров, и положил рядом с договором.
— Есть ещё одна
