репетиции уже не видела во мне близкого человека — в ней проснулась такая хищная, пугающая грация… Она меня этой сценой буквально наизнанку вывернула.
— Это же сколько нервов надо иметь… — покачал Сергей головой, бросив на неё уважительный взгляд, стараясь не отвлекаться от дороги. — Я вот в такси который год. Работа нервная, спору нет. План сдай, за машиной следи, диспетчеры вечно лютуют. Да ещё и пассажиры «весёлые» попадаются — то пьяная компания с Арбата, то фарцовщики с дефицитным товаром, от которых милицией за версту пахнет. Глаз да глаз нужен. Но у нас всё гораздо проще: смену отпахал, ключи сдал — и ты свободен, голова чистая. А вы, получается, своих героинь даже домой с собой уносите?
— Уносим, — Соня невольно коснулась пальцами тяжёлой связки ключей в кармане. — Лариса Огудалова сейчас рядом со мной на заднем сиденье, — улыбнулась девушка. — И ещё долго не уйдёт. Скоро вот «Годунов», там мне играть царевну Ирину. Это семь-десять спектаклей в неделю, не считая утренних репетиций. Иногда кажется, что собственной жизни между этими ролями уже не остаётся.
— Зато вас люди любят, — искренне сказал Сергей, притормаживая у знакомого поворота в Спиридоньевском переулке. — Мама моя говорит, что театр — это единственное место, где всё по-настоящему. Где фальши нет. Вы уж держитесь там, Софья. Нам без вашего таланта ну никак нельзя.
Машина плавно остановилась у массивного подъезда. Разговор прервался на самой тёплой ноте, оставив после себя шлейф взаимного уважения двух совершенно разных людей, чьи дороги так странно пересеклись в майскую ночь.
— Я помогу, Софья Николаевна, даже не спорьте, — парень решительно заглушил мотор и первым выскочил из машины, не дав ей даже возразить.
Багажник «Волги» послушно щёлкнул, и таксист легко подхватил тяжёлый чемодан. Соня вышла на тротуар Спиридоньевского переулка, вдыхая прохладный ночной воздух, и ласково посмотрела на своего неожиданного рыцаря.
— Спасибо тебе, Серёжа, — тихо произнесла она, задерживая его у тяжёлой парадной двери. — Знаешь... Твоей маме, Марии Ивановне, привет огромный передавай от меня. И вот что: не надо ей караулить билеты в кассах. Я оставлю на её имя две контрамарки в дирекции на саму премьеру «Бесприданницы». Привези её, ладно?
У Сергея от такой новости даже чемодан в руке на мгновение полегчал. Глаза парня округлились от искренней, детской радости.
— Да вы что, Софья Николаевна!.. — он от волнения даже назвал её по отчеству, подсмотренному в журнале. — Да она же… она же с ума сойдёт от счастья! Настоящие контрамарки, от самой Бравицкой! Спасибо вам огромное, век не забуду!
— Вот и договорились, — Соня улыбнулась, и эта улыбка была по-королевски щедрой, в духе Элеоноры Аркадьевны, но в то же время очень тёплой, Сониной.
Они вошли в гулкий подъезд. Сергей бережно нёс чемодан по старым ступеням, стараясь не шуметь, а Соня шла рядом, чувствуя, как её окончательно покидают силы после этого сумасшедшего дня.
На пороге её новой квартиры парень аккуратно поставил багаж у дубовой двери, ещё раз горячо поблагодарил актрису и, сияя как новенький полтинник, почти полетел вниз по лестнице.
Соня повернула ключ в замке. Теперь она вернулась сюда навсегда.
Первое утро в новой квартире Сони началось не с будильника, а с солнца. Да-да, именно с солнца. Яркие лучи пробивали плотные портьеры, расчерчивая старый паркет золотыми полосами. Соня открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Высокие лепные потолки, незнакомый силуэт дубового буфета в углу и звенящая, благородная тишина в квартире, несмотря на то что это центр Москвы. Она потянулась, чувствуя удивительную лёгкость. Внутри было тихо — Элеонора Аркадьевна словно давала девочке возможность поспать подольше, бережно охраняя её покой.
Накинув старенький халатик прямо на сорочку, Соня босиком прошла на кухню. У плиты ждал своего часа эмалированный чайник со свистком — казалось бы привычная деталь, сразу принёсшая в пустую квартиру ощущение уюта. Девушка наполнила его водой и поставила на огонь. Настоящий цейлонский чай, оставшийся, видимо, от прежних жильцов, она отыскала в жестяной банке на полке буфета — пах он заграницей и праздником. За неимением другой посуды Соня бросила заварку в тот самый одинокий хрустальный фужер и, пока закипала вода, подошла к окну, чтобы распахнуть створки.
Спиридоньевский внизу умывался майским светом. Дворники лениво мели асфальт, а из булочной на углу тянуло ароматом свежей выпечки. На часах было около полудня. Девушка, наскоро разобрав чемодан и переодевшись в простое хлопковое платье, решила выйти за продуктами.
Стоило ей притворить тяжёлую дубовую дверь квартиры и повернуться к лестнице, как снизу послышался уверенный стук каблуков и шелест шёлкового платья.
На лестничную площадку поднималась женщина почтенных лет. Её седые волосы были уложены в безупречную высокую бабетту, на плечах покоилась нарядная кружевная шаль, а в руке покачивалась плетеная авоська с молоком в треугольном пакете и батоном хлеба. Увидев Соню, старуха остановилась. В глазах, обрамлённых сеточкой морщин, вспыхнул острый, оценивающий интерес. Она опустила взгляд на ключи в Сониной руке, затем снова посмотрела девушке в лицо.
— Ба… — протянула она глубоким, по-актёрски поставленным контральто, от которого по подъезду пошло эхо. — Так это вы, значит, Бравицкая? Та самая Огудалова? Говорят, Михаил Иванович вчера на худсовете битый час о вас распространялся?
Соня невольно выпрямила спину. В этот момент она ощутила, как внутри едва заметно шевельнулась Элеонора Аркадьевна, заставляя привычно вскинуть подбородок.
— Здравствуйте. Да, я Софья, — мягко, но с достоинством ответила девушка. — А вы, простите…
— Клавдия Георгиевна, ваша коллега, — с легким пафосом отозвалась старушка. — Правда, бывшая. Сейчас на заслуженном отдыхе, живу этажом выше. Ну, значит, здравствуйте, деточка, здравствуйте.
Она сделала шаг ближе, бесцеремонно разглядывая новую соседку, и хмыкнула:
— Михаил Иванович старый дурак, конечно, но чутьё у него на породу всегда было собачье. Вчера вся театральная Москва на ушах стояла после рассказов о вашем прогоне. Злые языки болтают, будто вы там с Егоровой такую баню устроили, что у министерских чинуш блокноты из рук попадали! — Клавдия Георгиевна заливисто рассмеялась, и этот раскатистый смех заполнил весь лестничный пролёт.
Старуха театрально вздохнула и поправила шаль.
— Ну что ж, добро пожаловать в наш серпентарий, милая. Стены здесь толстые, кирпичные, ещё дореволюционной кладки, — она подняла указательный палец, явно намекая, что этот дом — не безликая панельная многоэтажка. — Но учтите: стены-то молчат, а вот уши у нашего брата-актёра
