на такую минутную слабость высокомерно молчал, но Соня упрямо прокручивала в памяти его смущённое: «Серый… ну то есть Сергей».
Соня не успела даже коснуться тяжёлой двери служебного входа, как та поддалась вперёд. Створка резко распахнулась, и на крыльцо буквально вылетел взбудораженный, растрёпанный мужчина в безразмерном помятом костюме.
— Сонечка! Душа моя, ну наконец-то! — громогласно, на всю улицу, воскликнул он, едва не выронив кипу исписанных театральных листов. Это был Олег, один из помощников режиссёра, вечно суетливый и знающий всё обо всех. — Михаил Иванович уже на месте, спрашивал о вас! Он в репетиционной, все только вас и ждут!
От этого резкого, фальшиво-театрального выкрика тёплый образ таксиста Сергея и его уютной «Волги» мгновенно рассыпался, как карточный домик. Соня с трудом подавила вздох разочарования. Внутренний голос Элеоноры Аркадьевны торжествующе и холодно усмехнулся: «Я же говорила. Возвращайся в реальность, девочка».
Соня мгновенно выпрямила спину, приняла нарочито собранный, официальный вид и перешагнула порог.
Прохладный воздух репетиционного зала был заполнен гулом голосов — оказывается, сегодня худрук собирался провести общее собрание. Михаил Иванович сидел в первом ряду в окружении труппы, держа в руках отпечатанные только сегодня программки, и в упор смотрел на приближение Сони.
— А вот и Сонечка! — глухо пробасил он, оборачиваясь к ней. — Смотрю, у нашей Ларисы Дмитриевны мысли явно не на сцене, — съехидничал режиссер, снимая очки и привычно протирая линзы носовым платком.
Олег за спиной Сони испарился так же стремительно, как и появился, а в зале повисла звенящая тишина. Внутренний голос Элеоноры Аркадьевны тут же услужливо подсказал: «Не тушуйся, девочка. Мы ещё им покажем, где твои мысли».
Михаил Иванович резко захлопнул режиссёрский экземпляр «Бесприданницы» — этот стук отозвался в пространстве зала как роковой выстрел Карандышева. Худрук тяжело поднялся со своего кресла, шагнул на сцену, поправил чуть съехавший в сторону галстук и обвёл труппу строгим, но торжествующим взглядом.
— Так, товарищи артисты, бросайте свои юбки и тексты, слушайте сюда, — его голос, обычно глуховатый, обрёл былую полётность и загремел под потолком. — У меня для вас две новости. Традиционно: одна чуть хуже, вторая — грандиозная. Начну с той, от которой у вас сейчас подкосятся ноги...
Актёры, замершие в креслах первого ряда, мгновенно притихли. Соня почувствовала, как внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.
— Послезавтра — премьера, — отрезал режиссёр, не давая никому вставить ни слова. — Да-да, министерство культуры сдвинуло сроки. Знаю, что пьеса ещё сыровата, знаю, что третий акт порой разваливается, но выбора у нас нет. Выдадите максимум, деваться некуда. Отдыхать тоже некогда, потому что… — Михаил Иванович сделал мхатовскую паузу, и на его лице проступила гордая, торжествующая улыбка. — Ровно через десять дней после премьеры наш театр уезжает на большие гастроли по Советскому Союзу!
Зал буквально взорвался. Олег, крутившийся у входа, выронил-таки свои листы, кто-то из артистов победно вскрикнул, а за кулисами, куда долетел голос худрука, поднялся невероятный гул. Маршрут предстоял колоссальный: от Ленинграда и Киева до Свердловска и Ташкента.
Соня стояла как оглушённая. В голове бешено закрутились мысли: премьера... гастроли... месяцы в поездах и чужих гримёрках. А как же Сергей? Его тёплый взгляд? Если она не сделает шаг сейчас, театральная реальность Элеоноры Аркадьевны засосёт её окончательно, и образ таксиста сотрется из памяти навсегда.
Прежде чем страх успел её остановить, Соня шагнула вперёд, прямо к рампе, у которой стоял худрук.
— Михаил Иванович! — негромко, но поразительно отчётливо произнесла она, прорезая общий шум.
Он удивлённо вскинул брови. Труппа начала постепенно затихать, оборачиваясь на девушку, которая решилась прервать ликование руководителя.
— Сонечка, что случилось? Ты уже в образе Ларисы и требуешь прибавки к жалованью? — усмехнулся он.
— Михаил Иванович, мне очень нужны две контрамарки на послезавтра, на премьеру, — Соня говорила чётко, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Пожалуйста. Оставьте их на вахте служебного входа. На имя Марии Ивановны.
Она специально выделила это имя голосом, мысленно молясь, чтобы Сергей правильно всё понял, когда привезёт маму к театру. Михаил Иванович внимательно посмотрел на неё поверх очков. В его глазах мелькнуло понимание — он слишком хорошо знал, ради кого у молодых актрис так отчаянно горят глаза перед выходом на сцену. Правда, имя Сониной гостьи на мгновение его озадачило, но расспрашивать он не стал.
— На имя Марии Ивановны, говоришь?.. — режиссёр повернулся к засуетившемуся помощнику. — Олежка, запиши себе в блокнот. Выдать нашей бесприданнице две лучшие контрамарки в партер. Из директорской брони. Пусть Сонечка играет спокойно, зная, что в зале сидят её люди.
Олег быстро застрочил карандашом, и Соня тихо выдохнула. Внутренний голос Элеоноры Аркадьевны недовольно хмыкнул, но она уже не слушала его.
— А теперь — на исходные позиции! — громко хлопнул в ладоши Михаил Иванович. — Раз уж места распределены, извольте сыграть так, чтобы почтенная публика в финале рыдала! «Обед у Карандышева», финал второго акта. Начали!
Несмотря на строгий тон худрука, репетиция прошла на удивление буднично. Актеры уже до автоматизма знали свои роли, мизансцены были разведены, поэтому досадные шероховатости третьего акта удалось сгладить без криков и валидола. Соня послушно отыграла все сцены Ларисы, экономя главные эмоции для послезавтрашнего дня. Спустя четыре часа изматывающего, монотонного повторения реплик Михаил Иванович наконец закрыл блокнот и отпустил артистов. Уставшая труппа быстро разошлась по гримёркам, и вскоре репетиционный зал полностью опустел.
Соня торопливо сменила сценический костюм на повседневное платье, набросила плащ и почти скатилась вниз по гулкой театральной лестнице, чьи ступени помнили шаги многих поколений актёров. Мысль о контрамарках терзала её: в водовороте больших театральных новостей Олег мог запросто позабыть о её скромной просьбе.
У служебного входа царила тишина. Свежий воздух с улицы проникал сквозь приоткрытую массивную дверь. У неё на старом венском стуле сидела бессменная вахтёрша — тётя Люся, — листая свежий номер «Советской культуры».
— Тёть Люсь, добрый день, — Соня постаралась, чтобы голос звучал как можно непринуждённее. — Олежка для меня билеты на послезавтра не оставлял?
Пожилая женщина поверх очков взглянула на молодую актрису, неторопливо послюнявила палец, закрыла журнал и потянула к себе ведомость, лежавшую на тумбочке.
— Был твой Олег, Сонечка, прибегал минут двадцать назад, — проскрипела вахтёрша и достала из‑под старой тетради два плотных картонных прямоугольника. — Вот, гляди. Партер, четвёртый ряд, места двенадцатое и тринадцатое — для Марии Ивановны. Сказал, из личной директорской брони выписаны, так что
