курьера, и в каждой из них читался один и тот же вопрос: как мальчишка с газетами прошёл через три поста охраны, два контрольно-пропускных пункта и запертые ворота?
Курьер окинул взглядом казарму: раздвинутые койки, напряжённые лица, разделённое пространство. А потом снял кепку.
По казарме прошёл ропот. Кто-то отшатнулся, кто-то потянулся к оружию, а кто-то просто замер с открытым ртом. Потому что перед ними стоял человек, которого они безуспешно ловили по всему городу уже несколько месяцев.
— Добрый вечер, господа, — сказал я. — Полагаю, нам есть о чём поговорить.
Я смотрел на них и видел то, о чём предупреждал Меньшиков: раскол был куда глубже, чем казалось со стороны. Койки по разным стенам, поделённые полотенца, взгляды, от которых воздух можно было резать ножом. Результаты ДНК-экспертизы, которые Меньшиков передал Орлову вместе с заколкой и прядью волос, не только не объединили преображенцев, а раскололи их окончательно. Для одних это стало доказательством, для других – лишь подтверждением того, что кто-то из аристократов плетёт очередной заговор.
И я понимал, что никакие бумажки, экспертизы и заколки с инициалами этого не решат. Потому что людям, которым предлагают рискнуть жизнями и будущим империи, нужны не документы, а живой человек, которому можно посмотреть в глаза и решить для себя: верю или нет. Именно поэтому я пришёл сюда сам, без охраны, без оружия и без плана отступления. Если я не смогу убедить их лицом к лицу – не смогу никак.
Полчаса. Я стоял перед ними уже полчаса и за это время успел выслушать всё: от прямых обвинений в измене до требований убираться, пока не вызвали Орлова. Орлов, к слову, знал о моём визите, но намеренно не пришёл – мы договорились, что это будет разговор без командиров и приказов, на равных.
— Допустим, ты действительно Романов, — крепкий преображенец сидел на койке, скрестив руки на груди, и смотрел на меня тем взглядом, каким смотрят на продавца, предлагающего купить бычье молоко. — И что ты хочешь от нас? Чтобы мы предали присягу, честь мундиры и пошли за тобой свергать Императора?
— Нет, — ответил я. — Я пришёл сюда не вербовать вас и не склонять на свою сторону. Я пришёл, чтобы не допустить раскола.
— Раскол ты сам и устроил, — буркнул сержант.
— Раскол устроила правда, а не я, — возразил ему. — Я бы с радостью продолжал жить спокойно, управлять газетой, строить бизнес и не лезть в дела, которые меня не касаются. Но они меня касаются, хочу я того или нет.
— Тогда просто уйди, — сказал крепкий. — Живи тихо, никому не рассказывай, и всё само рассосётся.
Я покачал головой:
— Не рассосётся. И вы сами это понимаете. Сегодня об этом знаю я, Меньшиков и ещё несколько человек. Завтра узнают десять, послезавтра – сто. Рано или поздно эта информация дойдёт до тех, кому выгодно её использовать, и тогда всё случится без моего участия и без моего желания. Кто-то поднимет мою историю как знамя и начнёт раскачивать страну, а меня при этом даже спрашивать не будут.
В казарме стало тихо. Они слушали и я видел, как у некоторых начинают шевелиться мозги.
— Он прав, — тихо сказал молодой преображенец. — Если кто-то узнает и решит устроить бунт от его имени, то виноват будет не он, а мы. Потому что знали и ничего не сделали.
— А если узнает Император? — мрачно спросил крепкий, обращаясь ко мне. — Что тогда?
— Тогда он попытается меня устранить, — спокойно ответил я. — Как его отец устранил моего.
— Твоего отца? — нахмурился сержант. — Кто был твой отец?
— Александр Николаевич Горшков, — сказал я.
Сержант замер. Его лицо, секунду назад выражавшее упрямое недоверие, вдруг изменилось. Он смотрел на меня так, будто увидел что-то невозможное.
— Горшков? — переспросил он. — Сашка Горшков?
Теперь уже все смотрели на сержанта.
— Ты его знал? — спросил крепкий.
— Знал, — сержант медленно поднялся с койки. — Когда я только пришёл на службу, ещё совсем зелёным, Горшков служил пилотом в нашей части. Мы пересекались недолго, меньше года, потом его перевели. Но я запомнил – отличный был парень. Тихий, скромный, но когда нужно было действовать, ни секунды не раздумывал. Только скрытный всегда, будто носил в себе что-то тяжёлое.
Он помолчал и посмотрел мне в глаза:
— Неужели он действительно был... А ведь я вспоминаю – была в нём стать, которая не вязалась с его происхождением. Другие тоже замечали, шутили, что Горшков держится как офицер, хотя числился рядовым пилотом. Я списывал это на характер, но если он действительно был Романовым...
Сержант замолчал и тяжело сел обратно на койку. Было видно, что внутри него рушится что-то, на чём он строил свою позицию последние недели.
— Его убили, — тихо сказал я. — Люди прошлого Императора нашли его и убили, когда моя мать была беременна мной. Он знал, что за ним придут, и сделал всё, чтобы защитить нас. Не ради трона, не ради власти, а ради того, чтобы его ребёнок мог просто жить.
В казарме стояла тишина. Не враждебная, не напряжённая – другая. Тишина людей, которые думают.
— Ладно, — крепкий наконец нарушил молчание. — Допустим, история с отцом правда. Допустим, ДНК не подделка… Но это всё – “допустим”.
— У меня есть более наглядные доказательства, если ты готов проверить, — спросил я, доставая из кармана блокнот и ручку.
Несколько секунд никто не двигался. Потом крепкий хмыкнул, встал и шагнул вперёд:
— Давай. Я не верю в эту чушь с ментальным даром.
Я написал короткую фразу, вырвал лист и протянул ему. Крепкий преображенец взял бумагу, прочитал и его лицо мгновенно разгладилось. Он развернулся, строевым шагом подошёл к своей койке, заправил её с безупречной точностью, затем подошёл к койке сержанта и заправил её тоже, он ходил вдоль казармы, с хирургической точностью заправляя чужие кровати так, словно через полчаса сюда зайдёт самая строгая проверка. После этого он вернулся на исходную позицию, вытянулся по стойке смирно и доложил:
— Задание выполнено. Койки заправлены.
Казарма молчала. Двадцать человек смотрели на своего товарища, который десять минут назад готов был кинуться в драку, а теперь с невозмутимым лицом
