отчаяния. — Выходы, шум за сценой, что угодно… Хоть в эпизоде мелькнуть, хоть в толпе постоять.
— Нет, — отрезала женщина, уже теряя интерес. — Мест нет. Совсем. Театр сейчас не набирает людей «с улицы».
Она демонстративно уткнулась в бумаги. Аудиенция была окончена.
Элеонора вышла в коридор. Дверь закрылась за ней с тихим, но таким окончательным хлопком, что этот звук эхом отозвался в самой душе.
Она вышла в фойе, поднялась на второй этаж и села на низкий подоконник у буфетной стойки, где её прорвало.
Это была не только её боль. Сонечка внутри, которая молчала все эти дни, вдруг вырвалась наружу — вся та безнадёжность, все те слёзы, что копились после каждого отказа. Элеонора Аркадьевна пыталась сдержаться, но тело словно не подчинялось ей, а гормоны бушевали, как оголённые провода под напряжением.
Сначала она заплакала тихо, потом всё громче, уткнувшись лицом в ладони. Плечи тряслись, по щекам текли слёзы, нос покраснел. Соня плакала за двоих — за себя и за эту старую женщину, которая зачем-то появилась в её теле и тащит этот непосильный воз, и за неё саму, девчонку, которая хотела только одного: играть.
— Деточка, ты чего ж это?
Голос был тёплый, низкий, с лёгкой хрипотцой. Элеонора подняла голову.
Перед ней стояла женщина лет пятидесяти, в белом халате поверх платья, с добрым круглым лицом и руками, сложенными на груди.
— Ничего, — всхлипнула Элеонора, запоздало вспомнив, что она теперь в теле юной сопливой девчонки. — Всё нормально.
— «Нормально» она плачет, — по-доброму усмехнулась женщина и присела рядом, обдав её запахом ванили и свежей выпечки. — Давай, рассказывай. Я баба Паша, здешняя буфетчица. Давненько тут служу, всех актёров знаю, таких драм насмотрелась — никакой Шекспир не напишет. Так в чём твоя беда?
— Моя... что? — не сразу сообразила Элеонора.
— Что за беда-то с тобой приключилась? На роль не взяли?
Элеонора кивнула, размазывая слёзы рукавом пальтишка.
— Не взяли. Нигде не берут. Я из Минска приехала, институт окончила, а тут… никому не нужна.
Баба Паша тяжко вздохнула и сочувственно покачала головой.
— Эх, горе луковое, — вздохнула баба Паша, огладив фартук. — Да тут половина труппы так перебивается. Кто в извозе, кто мешки ворочает, а кто и вовсе бог весть чем промышляет. Театр — он только с фасада в позолоте, а изнанка у него… ох, колючая.
Она помолчала, испытующе глядя на тонкие пальцы девушки, а потом вдруг прищурилась:
— А работать-то по-настоящему умеешь? Или только в облаках витать?
Элеонора вскинула голову, на мгновение в ней проснулась прежняя сталь.
— Что делать-то нужно?
— В буфете мне подсобить. В антрактах — на амбразуру: бутерброды метать, чай-кофе разливать, посуду вовремя споласкивать. Работа, прямо скажем, не звёздная, зато кусок хлеба всегда при тебе. Да и к сцене поближе будешь — авось кто из режиссёров глаз на тебя и положит, если примелькаешься.
У Элеоноры внутри что-то болезненно ёкнуло — былая гордость столкнулась с суровой необходимостью. А юная Сонечка в ней встрепенулась, почуяв робкий шанс.
— Вы… вы это серьёзно? — Голос предательски дрогнул.
— А чего мне шутки шутить? — Баба Паша тяжело поднялась, одернув накрахмаленный халат. — Идём, покажу мои владения. Коль согласна — завтра с утра на вахту.
Она призывно махнула рукой и направилась к стойке, но у самого входа в подсобку обернулась:
— И вот что, девонька: плакать здесь не след. Театр, он ведь слёз не прощает и слабости не любит. Он пахоту любит. Уяснила?
Элеонора молча кивнула. Сглотнув комок в горле, она расправила плечи и зашагала вслед за буфетчицей.
В душе Сонечка всё ещё плакала, но уже иначе — облегчённо, с тихой благодарностью. Буфет… Не сцена, конечно, но всё же — театр. Настоящий, живой, пропитанный запахом грима и пыльных кулис, наполненный гулом актёрских голосов и предпремьерной суетой. Это было стократ ближе к мечте, чем плацкартный билет до Гомеля.
— Спасибо вам, — прошептала она, наблюдая, как баба Паша ловко, по-хозяйски управляется с титаном для кофе.
— Пустое, — махнула рукой буфетчица, не оборачиваясь. — Ты главное — держись. И не кисни. Актрисы — они как тесто слоёное: чем дольше их жизнь месит, тем пышнее потом выходят.
Элеонора Аркадьевна невольно улыбнулась. Внутри неё Соня — слабая от пережитого, но уже полная новых сил — согласно кивнула. Теперь у них появился шанс. Маленький, зыбкий, но настоящий шанс зацепиться за этот мир.
Первый рабочий день начался не с аплодисментов, а с едкого запаха хлорки и горы немытых стаканов. Элеонора Аркадьевна, чьи руки когда-то знали только бархат театральных лож и прохладу тонкого фарфора, теперь по локоть погрузилась в мыльную пену.
— Чище три, деточка, чище! — подбадривала баба Паша, выставляя на стойку подносы с только что нарезанными бутербродами. — Зритель нонче привередливый пошёл, в каждый скол носом тычет.
И тут дверь буфета с грохотом распахнулась. В зал вплыла та самая администраторша из МХАТа — в накрахмаленном жабо и с выражением лица, будто ей только что подали на обед лимон. Она, не глядя, бросила на стойку мятую трёшку.
— Девонька, мне как обычно: кофе и два бутерброда с колбаской, что посвежее. Да поживее, у меня через десять минут худсовет.
В сознании девушки вновь столкнулись два характера. Слабая и неопытная Соня сжалась от страха, но сильная Элеонора Аркадьевна мгновенно взяла верх. Она ощутила, как внутри неё, словно пружина, распрямилась стальная воля. Какие там трудности — сейчас она как никогда готова свернуть горы! Формальности в отделе кадров остались позади, и уже спустя несколько дней в буфете появилась новая сотрудница.
— Сделаем в лучшем виде, — негромко произнесла она, и в её голосе прозвучало нечто такое, что заставило администраторшу на секунду оторваться от блокнота и подозрительно прищуриться.
Элеонора подала стакан так изящно и точно, словно это был не дешёвый кофе, а яд в финальном акте трагедии.
— Ваш кофе. Надеюсь, на худсовете сегодня будут принимать решения профессиональнее, чем обычно, — добавила она с едва уловимой, ледяной улыбкой.
Администраторша поперхнулась первым глотком, а баба Паша в углу только крякнула, уронив полотенце.
Женщина замерла с поднесённым к губам стаканом. Взгляд её, до этого скользивший по буфету как по пустому месту, вдруг сфокусировался на лице девушки.
— Позвольте… — Она медленно поставила кофе на стойку, и в глазах её мелькнуло
