узнавание, смешанное с изумлением. — Это же вы? Та самая… из Минска? Которая вчера пороги обивала во МХАТе?
Элеонора Аркадьевна не отвела взгляда. В теле юной Сони сейчас жила вся мощь её прежнего «я» — примы, перед которой когда-то заискивали министры.
— Надо же, какая память на лица, — буквально пропела Элеонора, и в её голосе не осталось и тени вчерашней просительницы. — А говорили, массовку не запоминаете.
Тётка в жабо аж поперхнулась воздухом. Её холёное лицо пошло красными пятнами — то ли от возмущения, то ли от неловкости.
— Вы… вы что же, в посудомойки подались? — Она окинула взглядом мокрый фартук Сони и победно ухмыльнулась. — Быстро же с вас спесь-то слетела. Я же говорила: школа нужна, а не амбиции голые.
Баба Паша замерла в углу, прижимая к груди поднос. Назревал скандал, грозивший Сонечке «волчьим билетом». Но Элеонора Аркадьевна лишь тонко улыбнулась — так улыбаются королевы, глядя на взбунтовавшуюся челядь.
— Школа, милочка, она ведь разная бывает, — тихо, но веско произнесла она, подаваясь вперёд. — Кто-то её на сцене проходит, а кто-то — изучая характеры за кулисами. И поверьте: отсюда, из-за стойки, я вижу театр гораздо лучше, чем вы из своего кабинета.
Администраторша открыла было рот для гневной тирады, но в коридоре прозвенел звонок. Худсовет не ждал. Схватив сумочку, она почти выбежала из буфета, на ходу бросив через плечо:
— Ну-ну... Посмотрим, как долго вы здесь продержитесь, «профессионалка»!
За стойкой буфета воцарилась тишина. Баба Паша — Прасковья Кирилловна, как величали её те, кто не смел фамильярничать, — неторопливо протирала стаканы, выставляя их в ровные ряды. Соня, новая помощница, внимательно следила за каждым её движением, запоминая дислокацию: чайные ложки — справа, сахар — в жестяной коробке, пирожки с повидлом и эклеры — на втором подносе.
— Ничего, девонька, обтешется, привыкнешь, — пробасила баба Паша, не оборачиваясь. — У нас тут жизнь не сахар, публика всякая заходит. Актёры — народ хоть и беспокойный, но отходчивый. Особенно когда с голодухи.
Дверь в буфет распахнулась с таким грохотом, будто в неё влетело стадо.
— Баба Паша! Спасай! — заорал долговязый парень с вихром на макушке и в растянутом свитере. — Умираю! Сил нет, есть хочу!
За ним ввалились ещё трое. Молодые, шумные, в нелепом обличье: кто в побитом молью пиджаке, кто в тельняшке, а один — в берете, сдвинутом набекрень. Массовка, «народ» из задних рядов — те, кто репетирует до одури, а на сцену выходит лишь в толпе.
Первый — тот, что кричал, — подлетел к стойке и осекся.
— О-о, — протянул он, бесцеремонно уставившись на девушку. — А это кто у нас тут?
— Помощница моя, — коротко отрезала баба Паша, методично терзая полотенцем очередной стакан.
Парень на мгновение завис, а потом расплылся в такой лучезарной улыбке, что Соне захотелось зажмуриться. — А звать-то как, видение?
— Соня, — тихо ответила девушка, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец.
«Господи, Софья, ну что ты краснеешь как гимназистка перед офицером!» — ядовито прокомментировал внутренний голос Элеоноры Аркадьевны.
— Соня! Имя-то какое певучее, прямо как у чеховской героини! — парень по-хозяйски протянул ладонь через стойку. — А я Миша. И откуда же к нам такие сокровища залетают?
— Из Минска, — выдохнула девушка, осторожно пожимая его тёплую, мозолистую ладонь.
Сзади тут же зашевелилась остальная компания.
— Минск! — выдохнул второй, в беретке. — Это ж Белоруссия! Там девушки красивые из чистого золота и васильков!
— Сам ты из васильков, — хмыкнул третий, подталкивая четвёртого локтем. — А ну подвинься, дай познакомиться.
— Сонечка, душа моя, а чайку не плеснёте? — подал голос четвёртый, состроив максимально «сиротские» глаза. — Мы же измотаны в край, репетиция — сущий ад, сам Семёныч рвал и метал...
— И вон тот эклер! — встрял Миша, не выпуская руки Сони. — Нет, давайте два! Чтоб душа развернулась, а потом слиплась!
— А можно я просто тут рядышком... декорацией побуду? — вкрадчиво спросил Беретка, взбираясь на высокий табурет. — Вы поразительно красивы, Соня. Не прогоните?
Соня окончательно смешалась. Она взирала на этих шумных, вопиюще бесцеремонных парней, не понимая, как реагировать. Они галдели наперебой, размахивали руками и каждый, словно на плохом кастинге, из кожи вон лез, чтобы завладеть её вниманием.
— Софья, душа моя, а вы замужем? — с наскока спросил Миша, театрально прижав руку к сердцу.
— Если вакансия открыта — я первый в очереди! — провозгласил Беретка, поправляя свой головной убор.
— А если занята — я из тех, кто умеет ждать, — подал голос третий, самый степенный на вид, с умными глазами и забавной бородкой «под Чехова».
— Тьфу на вас, окаянные! Совсем девку смутили! — рявкнула баба Паша, с пушечным грохотом водрузив стакан на стойку. — А ну цыц, ироды!
Парни мгновенно притихли.
— Прасковья Кирилловна, мы ж со всей душой, — начал было Миша, заискивающе улыбаясь, но баба Паша только грозно припечатала ладонью по стойке.
— «Со всей душой» они! — передразнила она парня. — Девка работать пришла, а они тут хороводы развели. А ну, разбежались по углам! Кому чай, кому пирожные — говорите по очереди, а не галдите, как на базаре!
— Так мы и говорим… по делу, — обиженно протянул Беретка.
— Знаю я ваше «дело», — фыркнула баба Паша. — Сколько лет одно и то же: сначала познакомиться, потом в любви признаться, стихи читать… А там, глядишь, она уже и не работает, а с вами в курилке пропадает. Не дам!
Она величественно вышла из-за стойки и заслонила собой Соню, воинственно подбоченившись.
— Так, орлы. Чай — нальёте сами. Пирожные — вон там, берите и деньги в кассу кладите, все до последней копейки! А к Соне — ни на шаг. Уяснили?
— Уяснили, — хором откликнулись парни, но глаза у них по-прежнему азартно горели.
Миша сгрёб два эклера, лихо сунул монеты в кассу и, проходя мимо Сони, шепнул:
— А мы ещё вернёмся.
Баба Паша шутливо погрозила ему кулаком, но тот лишь рассмеялся и выскочил в коридор. За ним потянулись остальные, напоследок обернувшись на новую буфетчицу.
Когда дверь захлопнулась, Прасковья Кирилловна повернулась к Соне.
— Ты не гляди, что они такие… — заговорила она уже мягче. — Ребята-то они справные. Талантливые. Но
