она, и голос её прозвучал неожиданно глубоко, с той самой модуляцией, которой учат годами. — Зрителя воспитывает сцена. Если со сцены им дают «гарнир», они и приходят в буфет за основным блюдом.
Актер вздрогнул. Он внимательно всмотрелся в лицо девушки.
— Боже мой... — он опустил шпагу, и та с тихим звоном ударилась об пол. — Кто вы, дитя? В этом голосе... я слышу школу. Настоящую, старую, мхатовскую. Неужели я так сегодня пьян, что мне мерещится в простой буфетчице великая Ермолова?
Элеонора быстро спохватилась: погасила огонь в глазах и снова стала «юной Соней». Она ловко налила ему крепкого чая и ответила с лёгкой улыбкой:
— Это просто эхо зала, Петр Николаевич. Устали вы. Пейте, во втором акте вам еще фехтовать... с этим самым «потребляющим» зрителем.
Он принял стакан дрожащими с похмелья пальцами, всё еще не сводя с нее потрясенного взгляда.
— Нет, девочка... — горько усмехнулся он. — Зритель действительно изменился. Но, кажется, театр еще жив, пока в его недрах теплится такой огонь.
Рабочий день наконец-то выдохся, оставив после себя лишь гул в ногах и запах хлорки. Театр опустел, тяжёлые портьеры в фойе замерли, а в буфете наступил час тихой «дележки трофеев».
Прасковья Кирилловна, тяжело отдуваясь, заперла кассу и облокотилась на стойку. Она внимательно посмотрела на Соню, которая весь вечер послушно кромсала лимоны и драила грязную посуду, не задавая лишних вопросов.
— Ну всё, занавес, девонька. Давай заканчивай уже, — глухо произнесла баба Паша.
Она полезла в глубокий карман своего необъятного фартука и извлекла оттуда свёрток в грубой обёрточной бумаге. От него мгновенно потянуло чем-то божественным — жирной, янтарной копчёной рыбой. Следом на стойку легли две хрустящие синие купюры.
Десять рублей. Это были две «пятёрки» с изображением Спасской башни.
— Тебе, деточка, — баба Паша решительно пододвинула деньги и свёрток к Соне. — За труды праведные. — Она заулыбалась: — Ну и помалкивай, только понятное дело.
Элеонора Аркадьевна внутри Сони онемела. В её прошлой жизни десятка была пылью, но здесь и сейчас, в 77-м, — это была весомая доля её месячного оклада. А от запаха севрюги предательски потекли слюнки. Тело Сони реагировало быстрее, чем Элеонора успевала вспомнить о своих манерах.
— Прасковья Кирилловна, за что же так много? — Соня испуганно спрятала руки за спину. — Мы же договаривались… Я просто буду помогать вам...
— Бери, не егози! — прикрикнула буфетчица, но в глазах её прыгали хитрые искорки. — Заработала. Ты сегодня за троих пахала, кассу я свела — копейка в копейку. Да и потом... — она понизила голос до шёпота, — без тебя я бы всё это в одиночку не провернула.
Она ласково подтолкнула свёрток к девушке.
— И рыбку бери, не стесняйся. Севрюга! Та самая, что мы на витрину нарезали. Хвост, конечно, но ты не смотри на вид — в хвосте весь вкус. У зрителя нашего глаз зоркий: он как видит кусок на хлебе, так сразу ждёт, чтоб «богато» было. А кто сказал, что эту толщину нельзя на два ломтика разделить? — она заговорщицки подмигнула. — Экономия, девонька. Великое искусство буфетной справедливости.
Элеонора Аркадьевна внутри Сони едва сдержала усмешку. «Десять рублей и севрюга за мытьё стаканов… — пронеслось в её голове. — Ирония судьбы. Я ворочала миллионами, ставила спектакли, которые гремели на всю Москву, а сейчас радуюсь двум „синеньким“ и обрезкам, добытым путём мелкого обвеса советского зрителя. И ведь рука не поднимается осудить — жизнь здесь такая. И потом... севрюга-то божественная».
— Спасибо вам большое, — прошептала Соня, прижимая пахучий свёрток к груди.
— Иди уж. Завтра к одиннадцати будь как штык. Нас ждёт детский утренник, а это, я тебе скажу, пострашнее любого «Гамлета». Там не расслабишься — глаз да глаз нужен, чтобы эти сорванцы чего не стянули!
Ночная Москва встретила Соню прохладой и редким шёпотом шин по асфальту. Фонари на Таганке горели ровным желтоватым светом, выхватывая из темноты лепнину старых фасадов и сонные витрины магазинов.
Соня шла быстро, почти летела, прижимая к груди бумажный свёрток. Запах копчёной севрюги пробивался даже сквозь плотную обёртку — дерзкий, богатый, совершенно не вяжущийся с её простеньким пальтишком. Правая рука то и дело ныряла в карман, проверяя сохранность двух «синих» купюр.
«Десять рублей и хвост деликатеса, добытый путём виртуозного владения кухонным ножом… — Элеонора Аркадьевна внутри Сони позволила себе ироничную усмешку. — Если бы вчера мне сказали, что я стану соучастницей мелкого обвеса советского зрителя, я бы уволила наглеца без выходного пособия. А сейчас… сейчас это кажется почти справедливым гонораром за роль посудомойки второго плана».
Чувство вины? Нет, его не было. Зато появилось забытое ощущение азарта. Эти деньги пахли не только рыбой — они пахли победой. Москва, которая ещё недавно казалась неприступной крепостью, ощетинившейся отказами и захлопнутыми дверями, вдруг стала чуточку ближе.
Она оглянулась на тёмный силуэт театра. Где-то там, за толстыми стенами, в пустых залах ещё звучали отголоски сегодняшнего спектакля.
«Ничего, — подумала она, поправляя выбившийся локон. — С такой наставницей, как Элеонора Аркадьевна, я здесь точно не пропаду. Эта женщина знает жизнь лучше любого режиссёра. Пусть пока я вхожу через чёрный ход, но я уже здесь. Я зацепилась».
Соня полной грудью вдохнула ночной воздух, пропитанный ароматами осени, бензина и драгоценного свёртка. Решимость в её глазах стала стальной.
«Я ещё буду блистать здесь», — пообещала она пустой улице и самой себе. — Надо только немного подождать.
Она устремилась к метро, насвистывая легкомысленный мотивчик. Сегодня была одержана первая победа. Завтра наступит новый день, который обязательно принесёт возможности и откроет двери в её новый мир. А как говаривал один великий драматург, Уильям «Батькович» Шекспир: «Весь мир — театр, а люди в нём — актёры».
Комната в общежитии встретила Соню густым запахом дешёвого одеколона, пудры и немытых чашек. Верочка, её бывшая одноклассница по гомельской школе, сидела на кровати в бигуди, сосредоточенно подпиливая ногти.
— Верка, завязывай со своим маникюром! — Соня с победным видом грохнула свёрток на стол. — У нас сегодня пир богов.
Когда бумага развернулась, явив миру лоснящийся бок севрюги, Верочка выронила пилку.
— Софка... Ты где это... на паперти, что ли, стояла? Или кого грабанула? Это же севрюга!
— Выше бери, Верочка. Это наш вход в высшее общество, — Соня уверенно поставила чайник на электрическую плитку. — Иди мой чашки, сегодня
