гуляем!
Через десять минут по комнате поплыл аромат индийского чая — того самого, со слоником на коробке, — смешанный с густым, жирным запахом копчёного деликатеса. Подруги сидели на одной кровати, вгрызаясь в тонкие ломтики рыбы и запивая их обжигающим чаем из гранёных стаканов в потемневших от старости подстаканниках.
— Сонечка, неужто мы теперь всегда так? — Верочка блаженно зажмурилась, облизав пальцы, и выдохнула, глядя на пустую газету, где ещё недавно лежала рыба. — Севрюга, ароматный чай... Счастье-то какое, а? Мы прямо как люди из высшего света.
— Значит так, — Соня прищурилась, и в её взгляде на мгновение мелькнула сталь Элеоноры Аркадьевны. — План такой. Пока я в буфете — сижу тише воды, ниже травы. Смотрю, слушаю и запоминаю. Баба Паша научит меня, как выживать в этом театральном гадюшнике. А дальше…
— А дальше что? — Верочка заворожённо допивала свой чай, не сводя глаз с подруги. — Опять пороги МХАТа оббивать?
— Нет. МХАТ подождёт. Мы пойдём другим путём. Я вычислю, кто в театральном мире воду мутит. А потом...
— А что потом? — спросила Вера, замерев с обглоданным до костей хвостом севрюги в пальцах.
— А что потом — я пока не придумала! — Соня весело тряхнула головой, и подруги заливисто рассмеялись.
За стеной кто-то недовольно заворчал и принялся яростно стучать в перегородку, требуя тишины.
— Софья! — раздался из-за двери скрипучий голос дежурной. — Тебя на вахте какой-то гражданин спрашивает. Говорит, дело срочное, мол, проездом он. Братом твоим представился.
Соня облегчённо выдохнула: на вахте, нелепо прижимая к животу объёмистую коробку, перевязанную пеньковым шпагатом, стоял Пашка — её троюродный брат из Гомеля. Он работал на почте водителем и частенько бывал в Москве в рейсах.
— Пашка! — Соня не смогла сдержать смех, наблюдая, как он смущённо переминается с ноги на ногу под строгим взглядом дежурной. — Как ты здесь оказался? Да ещё ночью?
— Рейс задержали, Софка, — Пашка виновато улыбнулся, вытирая пот со лба. — Твоя мать, тётка Лида, просила передать гостинцы во что бы то ни стало. Говорит, доченька в Москве отощает на казённых харчах. — Он сердито добавил, протягивая Соне посылку: — Еле твой адрес нашёл, чуть не заблудился!
— Тут и варенье, и сальце с чесночком, — Пашка заговорщицки подмигнул. — Тётка Лида наказала: «Доставь, Пашка, а то она там одними мечтами об МХАТе питается, поди, прозрачная стала». А ты, смотрю, вообще молодцом!
— Ну, свиделись, — Пашка застегнул куртку и обнял сестру. — Мне пора, машину совсем скоро под разгрузку ставить. — Он глянул на часы: — Ты это… ешь, не экономь. Скоро опять буду — ещё привезу, — а потом словно ненароком подмигнул Сониной подруге Вере.
Соня осталась у вахты, бережно прижимая к себе тяжёлую коробку.
— Ишь, брат… — проскрипела комендантша, подозрительно принюхиваясь к аромату из посылки. — Ладно, Софья, неси своё добро в комнату. Только смотри у меня, чтоб без пьянок! — Она строго глянула на девушку поверх очков: — Знаю я вас, молодых… Вон в двенадцатой каждую посылку повадились обмывать, а потом бродят всю ночь, честным людям спать не дают! — Старушка заворчала и, покачивая седой головой, скрылась в своей каморке.
Шпагат неохотно поддался, и картонные створки вмиг разошлись, явив миру настоящее сокровище для бедных студенток. По комнате поплыл густой чесночный дух домашнего сала — у девушек аж слюнки потекли. Еще были антоновские яблоки, заботливо обёрнутые в старые газеты, да пара банок солёных огурцов.
Наконец, разомлев от сытного ужина и долгого дня, они убрали остатки пиршества в коробку и погасили свет.
— Ох, Софка… — сонно протянула Верочка, укутываясь в байковое одеяло. — Как же хорошо… Даже в боку колет от счастья.
— Спи, Вера, — тихо ответила Соня, чувствуя, как приятная усталость накатывает волнами, унося её в мир сновидений.
Глава 4
Утро выдалось прохладным. Соня шагала к театру бодро, и полы её лёгкого пальтишка развевались на ветру, словно крылья. В сумке, по соседству с помадой и зеркальцем, покоился увесистый свёрток с гомельским салом — «стратегический запас» на случай затяжной осады. Элеонора Аркадьевна внутри неё брезгливо морщилась от навязчивого запаха чеснока, но холодный рассудок диктовал: в этой реальности на одних амбициях далеко не уедешь.
Едва Соня переступила порог служебного входа, как на неё обрушился гул, напоминающий шторм в открытом море.
— Мама дорогая… — выдохнула она, замирая в дверях буфета.
Сегодня театр давал «Десять дней, которые потрясли мир». Спектакль о революции считался идеологически безупречным, а потому школы города высадили под двери храма искусств целый десант неуправляемых пионеров. В буфете творился форменный апокалипсис.
От детского гама и топота сотен ног стоял невообразимый гул. Школьники, согнанные классами на спектакль, атаковали прилавок буфета с таким неистовством, словно это был не буфет, а настоящий Зимний дворец. Воздух дрожал от выкриков, звона мелочи и скрежета стульев.
— Тётенька, а коржики почём?
— А мне ситро! Два!
— Вовка, не толкайся, я первый за эклером стоял!
Баба Паша, багровая от напряжения, металась за стойкой, как заправский пулемётчик. Её руки так быстро раскидывали по тарелкам бутерброды с докторской колбасой, что Соня невольно залюбовалась этой скорострельностью.
— Софка, ну где тебя черти носят?! — гаркнула баба Паша, заметив помощницу. — Хватай поднос, вон те стаканы с компотом живо на ту сторону! Сейчас звонок дадут, они же нас тут живьём сожрут, окаянные!
Соня скинула пальто и, на ходу завязывая накрахмаленный белый фартук, нырнула в кипящее море из алых галстуков и липких ладошек. Элеонора Аркадьевна внутри неё на мгновение оцепенела от этого плебейского хаоса, но Соня уже уверенно подхватила тяжёлый поднос. Она выпрямила спину, подняла подбородок и с невозмутимостью примы-балерины понесла гранёные стаканы сквозь толпу. Революция революцией, а план по выручке сам себя не сделает.
В самом центре этого детского водоворота верзила-восьмиклассник в расстёгнутой куртке и со сбитым набок галстуком решил, что правила очереди — не для него. Он бесцеремонно оттолкнул девчушку и, навалившись грудью на прилавок, зычно крикнул прямо в лицо бабе Паше:
— Слышь, бабуль! Мне вон тех пирожных штук пять! — и протянул ей мятую трёшку.
Баба Паша на мгновение захлебнулась воздухом, теряя ритм своей «пулемётной» нарезки. Но прежде чем она успела выдать тираду, от которой у пионера завяли бы
