до открытия, выставив перед собой четыре нетронутых стакана копеечного ячменного кофе.
Баба Паша, подперев щёку кулаком, с подозрением наблюдала за этой делегацией.
— Слышь, Софка, — негромко проговорила она, когда девушка вошла в подсобку. — Вон те, вчерашние… Сидят как пришибленные. Спрашивали, когда ты заступишь. Ты чего им там вчера намыла, что они на тебя теперь как на икону пялятся?
— Полы, баб Паш. Просто мыла полы, — сухо отозвалась Соня, затягивая узел фартука.
Она вышла в зал, стараясь не смотреть в сторону «делегации», но Виктор — тот самый очкарик — вскочил так резко, что паркетный пол жалобно скрипнул.
— Софья… — запнулся он, подбирая уважительное обращение. — Простите, не знаю вашего отчества. Мы всё обдумали. Нам плевать, кто вы на самом деле и почему вы здесь. Но то, что вы сделали с текстом вчера… Это была инъекция правды. Мы репетируем «Чайку» для внутреннего показа. Нам нужен глаз. Профессиональный. Безжалостный.
Вадим, вчерашний «верзила-Гамлет», подошёл следом. От его высокомерия не осталось и следа.
— Мы договорились с администратором, — он замялся, пряча глаза. — В часы затишья, когда в театре нет спектаклей, а в буфете пусто, нам разрешили здесь порепетировать. Баба Паша не против, если мы… ну, будем помогать вам с уборкой. А вы бы просто слушали и давали советы. Хоть часик в день. Пожалуйста.
Соня остановилась, держа в руках поднос. Элеонора Аркадьевна внутри неё торжествовала. Это было похоже на возвращение в репетиционный зал. Только вместо бархатных кресел — липкие столики. А вместо труппы — восторженные юнцы, готовые ловить каждое её слово.
— Помогать с уборкой? — Соня иронично выгнула бровь, глядя на холёные руки Вадима. — Что ж, это будет лучшим упражнением на «предлагаемые обстоятельства». Начинайте с тех столов у окна. Тряпки в подсобке. А когда закончите… я, так и быть, послушаю ваш первый акт. Но учтите: я не педагог. Я — буфетчица. И если будет фальшь — пощады не ждите.
Виктор просиял. Так, будто ему только что пообещали главную роль в Большом театре.
Вадим подошёл к столу у окна так, словно это была эшафотная плаха. Он брезгливо взял мокрую серую тряпку двумя пальцами, но под ледяным взглядом Сони тут же перехватил её всей ладонью.
— Тщательнее, Вадим. В искусстве, как и в буфете, не бывает чистых помыслов при грязных декорациях, — бросила Соня, проходя мимо с подносом.
Через десять минут столы блестели, а четвёрка, запыхавшись, сгрудилась в углу. Вадим, всё ещё потирая покрасневшие от дешёвого мыла руки, откашлялся и начал:
— Треплев. Монолог из первого акта. «Она меня не любит…»
Он заговорил, стараясь подавить вчерашний надрыв, но голос всё равно то и дело срывался на театральный шёпот, полный самолюбования. Виктор Костолевский замер, боясь дыхнуть, а девушки впились глазами в Соню.
Соня слушала, опершись на стойку. На её лице не дрогнул ни один мускул. Когда Вадим дошёл до фразы: «...она любит театр, ей кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему, современный театр — это рутина, предрассудок», — Соня резко выставила руку ладонью вперёд.
— Стоп. Довольно.
В буфете стало слышно, как гудит старый холодильник «ЗиЛ». Вадим замер с открытым ртом.
— Это не Треплев, — Соня медленно подошла к ним. — Это обиженный мальчик, которому не купили леденец. Вы играете претензию, Вадим, а должны играть манифест. Треплев ненавидит рутину не потому, что он капризен, а потому, что она его душит! Вы же сейчас просто… жалуетесь. Вы не бунтарь, вы — проситель.
— Но я же… я старался тише, как вы говорили! — вспыхнул Вадим.
— Тишина должна быть наполненной, а не пустой, — Соня полоснула его взглядом. — Вы сейчас возили тряпкой по столу. Вспомните это ощущение: сопротивление поверхности, липкость, грязь, которую нужно содрать. Вот так Треплев хочет содрать старую кожу с театра. А вы произносите «рутина» так, будто это сорт повидла. Начните с фразы «современный театр», но представьте, что этот театр — вот этот липкий стол, который вы только что ненавидели.
Вадим сглотнул. Он посмотрел на свои руки, потом на стол — и вдруг его лицо странно заострилось.
— Ну же, — подхлестнула его Соня. — Попробуйте быть мужчиной, а не актёром.
Вадим замер. Он посмотрел на свои ладони, всё ещё красные от едкого мыла и холодной воды, потом перевёл взгляд на мокрый след от тряпки на столе. В его глазах что-то переключилось: ушло желание нравиться, исчезла картинная поза.
— Ну же, — негромко, почти вкрадчиво подтолкнула его Соня. — Театр — это гниль. Это рутина. Это то, что мешает вам дышать. Начните.
Вадим глубоко вдохнул, и на этот раз плечи его не поднялись в пафосном жесте, а, наоборот, тяжело опали. Он просто сжал край стола так, что побелели костяшки пальцев.
— Современный театр… — начал он, и голос его прозвучал неожиданно низко, с хрипотцой настоящего, несыгранного отчаяния. — Это рутина. Предрассудок.
Он сделал паузу, и в этой тишине больше не было пустоты. Казалось, воздух в буфете загустел. Виктор Костолевский непроизвольно подался вперёд, забыв про свои очки.
— Когда поднимается занавес, — продолжал Вадим, глядя прямо перед собой, словно видел там не пыльные шторы, а бесконечную ложь, — и при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты, жрецы святого искусства, изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки…
Последнее слово он почти выплюнул. В нём была та самая «брезгливость к миру», о которой говорила Соня. Это был манифест человека, которому тесно в собственной коже.
Когда он закончил, в буфете воцарилась тишина, нарушаемая только дребезжанием старого холодильника. Девушки-актрисы сидели на подоконнике не шевелясь, потрясённые тем, как их самовлюблённый красавец Вадик вдруг превратился в изломанного, живого Треплева.
Соня медленно выдохнула. Элеонора Аркадьевна внутри неё скупо, почти незаметно кивнула.
— Вот теперь… — Соня сделала паузу, смакуя момент. — Теперь в этом появилось мясо. Нерв. Вы не играли, Вадим. Вы существовали.
Вадим медленно отпустил край стола. Он выглядел так, будто только что разгрузил почтовый вагон — выжатый, бледный, но со странным, лихорадочным блеском в глазах.
— Я… я никогда так не чувствовал этого текста, — прохрипел он, вытирая лоб рукавом. — Словно я его не читал, а… содрал с себя.
— Это и есть профессия, — Соня вернулась к стойке и взяла поднос, снова
