спаниеля, увидевшего хозяина после разлуки. — Ваша операция на открытом сердце — это же прорыв! А диагноз с паразитами в печени — это вообще! Мы на кафедре разбирали ваш случай три дня, и профессор Карпов сказал, что такой уровень диагностики он видел только… только…
— Коллега, — перебил я, осторожно высвобождая пальцы из его хватки. — Спасибо. Ценю. Это Вероника Орлова, мой… ассистент.
Белов перевёл восторженный взгляд на Веронику, и я увидел, как его глаза за очками расширились при виде кольца на её руке. Мозг молодого подмастерья заработал, складывая два и два: мастер Разумовский, красивая женщина, бриллиант на безымянном пальце.
Уравнение решилось мгновенно, и восторг в его глазах удвоился. он попал не просто на встречу с кумиром, а на встречу с кумиром в романтических обстоятельствах. Бедняга Белов выглядел так, будто выиграл в лотерею дважды за одно утро.
— Очень приятно, Вероника… простите, не знаю отчества…
— Сергеевна, — подсказала Вероника и сжала его руку коротко, по-деловому, спрятав улыбку в уголке губ. Я поймал её взгляд — в нём плескалось веселье, тщательно замаскированное под вежливость.
— Нам нужны архивы, подмастерье Белов, — сказал я, направляя разговор в рабочее русло. — Подвальный уровень, хранилище «Б». Астральная медицина.
— Да-да, конечно! Идёмте! Я всё покажу! — Белов развернулся и зашагал по коридору с энтузиазмом поводыря, ведущего слепых по минному полю. — Тут через центральный холл, потом налево, мимо рентгенологии, потом лестница вниз…
Он трещал без остановки пока мы шли.
Вероника шла позади и давилась смехом. Я чувствовал это затылком — вибрацию сдерживаемого хохота, от которого у неё тряслись плечи.
Фырк за пазухой тоже ехидничал.
— Двуногий, у тебя фанат. Натуральный, без примесей. Ещё немного и он попросит автограф на стетоскопе.
Мы спустились по лестнице на подвальный уровень. Коридор здесь был уже, потолки ниже, освещение — тусклые лампы дневного света, гудевшие с частотой пятьдесят герц.
Белов провёл карточкой по считывателю, и тяжёлая дверь с надписью «Хранилище Б. Доступ ограничен» отъехала в сторону.
Архив.
Огромное длинное, низкое, уходящее в полумрак помещение. Ряды стеллажей до потолка, забитые папками, фолиантами, картотечными ящиками. Пыль висела в воздухе неподвижным облаком, подсвеченная редкими лампами, и в этой пыли плавали мельчайшие частицы, похожие на золотистые искры.
В центре стоял стол.
— Вот, — Белов обвёл рукой пространство с гордостью экскурсовода. — Секция «Астральная медицина» — стеллажи с третьего по одиннадцатый. «Духи-хранители» — с двенадцатого по восемнадцатый. Карточки систематизированы по годам, внутри — по алфавиту. Если нужна помощь с навигацией…
— Коллега, — сказал я.
Белов замолчал на полуслове. Рот остался открытым, глаза — преданными.
— У меня раскалывается голова после перелёта, — произнёс я тоном, в котором усталость была абсолютно наигранной. — Буду крайне признателен, если вы подниметесь в буфет и принесёте нам три самых крепких эспрессо. Мы пока тут осмотримся.
Белов просиял. Его лицо вспыхнуло — человек, получивший ответственнейшую миссию. Не кофе принести, а спасти жизнь, не меньше.
— Три эспрессо! Сейчас! Мигом! — он уже пятился к двери, не сводя с меня восторженных глаз. — Самые крепкие! С двойной порцией! Может, круассаны? Печенье?
— Эспрессо достаточно.
Он кивнул и исчез за дверью. Шаги простучали по коридору и затихли на лестнице.
Вероника повернулась ко мне и посмотрела с выражением, в котором сдерживаемый смех наконец прорвался.
— «У меня раскалывается голова после перелёта», — повторила она, передразнивая мою интонацию. — Бедный Белов. Он сейчас принесёт тебе весь буфет на подносе. Вместе с буфетчицей.
— Зато у нас есть минут пятнадцать тишины.
— Жестокий ты человек, Разумовский.
— Целесообразный, — поправил я.
Я подал мысленный сигнал. Короткий импульс по нити привязки — как нажатие кнопки вызова медсестры: «Можно».
Фырк материализовался на пыльном столе с лёгким хлопком — маленький, рыжий, с прижатыми ушами и хвостом, обёрнутым вокруг задних лап.
Вероника шагнула к столу и погладила его пальцем по голове — нежно, между ушей, там, где у бурундуков самое чувствительное место.
— Вот ты где, — сказала она. — А я вчера весь вечер думала, куда ты пропал.
Фырк поправил деловито, с достоинством, хохолок и поднял на неё чёрные глаза-бусины.
— У меня, между прочим, есть такт, женщина, — произнёс он с видом обиженного дворецкого. — В отличие от некоторых двуногих, я знаю, когда нужно исчезнуть. Триста лет опыта. Ты бы ещё спросила, почему я орехи доел.
— Потому что ты бурундук, — констатировала Вероника.
— Потому что орехи были превосходные, — парировал Фырк.
Я позволил им ещё десять секунд перепалки, потому что Белов мог вернуться быстрее, чем ожидалось, а молодой подмастерье, увидевший говорящего бурундука на архивном столе, вряд ли сохранит рассудок.
— Ладно, пушистый, — сказал я. — Хватит светских бесед. Настраивай свои антенны. Ищи Ррыка. Нам нужно с ним поговорить.
Фырк кивнул. Весёлость слетела с него мгновенно. Он сел ровнее, расправил спину, прикрыл глаза.
— Тихо, — попросил он. — Мне нужна минута.
Я замолчал. Вероника тоже притихла, отступив на шаг. В архиве повисла густая тишина, и я слышал только гудение ламп и собственное дыхание.
Фырк сканировал астрал. Я чувствовал это. Бурундук тянулся мысленными щупальцами за пределы подвала и здания, в те слои реальности, куда Сонар заглядывает лишь краешком.
Он вздрогнул.
Резко, всем телом. Уши встали торчком, хвост распушился, глаза распахнулись, и по мысленной связи прокатилась волна.
Воздух в архиве внезапно стал тяжёлым. Пылинки в воздухе замерли. Просто остановились — висели неподвижно.
Время словно загустело, стало вязким, тягучим. Знакомое ощущение — я чувствовал его однажды, в операционной, когда Ррык остановил секунды, чтобы дать нам шанс спасти дочь Императора.
Вероника обхватила себя за плечи. Давление чужой мощи было таким плотным, что его ощущало любое живое существо с нервной системой. Я видел, как побелели её пальцы, вцепившиеся в предплечья.
— Илья… — прошептала она. — Что это?
— Друг, — ответил я. — Не бойся.
Тень выступила из прохода между стеллажами.
Лев размером с хорошего телёнка, но весивший больше любого физического тела. Он вдавливал реальность вокруг себя, прогибал её собственной массой, и стеллажи по обе стороны прохода чуть подрагивали.
Ррык. Хранитель Москвы.
Лев остановился в трёх шагах от стола. Голова повернулась, глаза обвели нас троих.
Глубокий, низкий рык заполнил помещение. И вибрация сложилась в слова.
— Не надо никого искать, молодой мастер, — произнёс Ррык. — Я уже здесь.
Глава 13
Девятьсот лет смотрели на меня из янтарных глаз.
Я стоял прямо, не опуская взгляда. Пульс — семьдесят восемь, ровный, контролируемый.
Я прекрасно помнил этого льва: операционная, дочь Императора на столе, фибрилляция, остановленное время. Ррык тогда отдал столько энергии, что едва не погиб сам, и вернулся.
