Савватий тогда уже прятался, но приходил человек от Ружинских. Невысокий, с жёлтым шрамом у подбородка. Он выносил бумаги через задний двор. Я видел из переулка.
— Почему вы были у дома? — спросил Ратмир.
Остап не сразу ответил.
— Хотел поговорить с Соломеей. Или с Всеволодом, если слухи о смерти окажутся ложью. Глупость, знаю. Но я тогда ещё думал, что можно вытащить хоть одну правду раньше Совета.
— И не вошли?
— У ворот стояли люди Златы. Один сказал, что если я дорожу семьёй, мне лучше забыть дорогу к дому Вороновых. Потом назвал имя моей дочери и улицу, где она жила.
В весовой стало тихо.
Остап смотрел на свои руки.
— Я ушёл. А наутро услышал, что вдова никого не принимает, документы закрыты, долги подтверждены. Потом пришла бумага о мастерах, ушедших добровольно. Я должен был поднять людей. Вместо этого спрятал список и молчал.
Ульяна не сказала ему ни слова упрёка. Только посмотрела долго, сурово и устало.
— Завтра скажете это на площади, — произнесла она.
— Скажу.
— Не мне. Не ей. Всем.
— Скажу, — повторил Остап.
Мне хотелось положить руку ему на плечо, но я не стала. Его признание было не тем, что можно утешить. Оно должно было быть произнесено при людях, иначе так и останется ещё одной тайной, согревающей только совесть.
Ратмир записал и это.
Когда ближе к рассвету все разошлись по рядам, я осталась на несколько минут у договора. Ульяна вышла проверить свечи. Остап — ворота. В весовой остались мы с Ратмиром.
— Вы должны поспать хоть немного, — сказал он.
— Я боюсь проснуться прежней.
Слова вырвались сами. Я не планировала их говорить. Они повисли между нами, слишком прямые для нашего осторожного доверия.
Ратмир не спросил сразу. Не воспользовался. Просто стоял у стола и смотрел на меня так, что хотелось и отступить, и наконец-то перестать держать всё одной спиной.
— Прежней? — тихо переспросил он.
Я провела пальцем по краю копии договора.
— Той, которая молчала. Которая подписывала не глядя. Которой говорили, где стоять и когда уходить. Я не знаю, была ли она такой на самом деле. Но город так её помнит. И иногда я боюсь, что память тела сильнее моего упрямства.
Он подошёл ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки.
— Та женщина, которую я видел раньше, боялась даже вопрос задать.
— А эта?
— Эта боится, но задаёт.
Я подняла глаза. В его лице не было мягкости, которую легко спутать с жалостью. Было спокойное признание факта. И это оказалось важнее.
— Завтра вы будете говорить за меня? — спросила я.
— Нет.
— Хорошо.
— Но если Совет попробует исказить процедуру, я скажу как княжий пристав.
— Ещё лучше.
На этот раз он едва заметно улыбнулся. Не губами — взглядом. Потом взял со стола одну из копий и направился к двери.
— До суда держите рядом Ульяну и Остапа. Они нужны вам больше, чем я.
— Почему?
— Потому что я могу подтвердить законность. Они подтвердят право.
Он ушёл, оставив дверь весовой прикрытой. Я ещё долго стояла у стола, а потом всё-таки села на лавку и на несколько минут закрыла глаза.
Суд зимней площади начался после полудня.
К этому времени на ярмарке было больше людей, чем в день первого торга. Город пришёл смотреть. Не все сочувствовали. Не все верили. Многие просто хотели стать свидетелями падения или победы, чтобы потом рассказывать об этом у своих печей и лавок. Но они пришли на ярмарку. Через главные ворота и северную калитку. И это уже меняло смысл суда.
Совет поставил стол у центрального круга. Председатель сел в середине, по бокам — советники. Двое из них избегали смотреть на Злату. Писарь разложил чернила, протоколы и чистые листы. Ратмир стоял не за мной и не рядом с Златой, а чуть сбоку, там, где мог видеть и Совет, и ряды, и круг. Перед весовой на столе лежал подлинник договора под пятью печатями.
Злата появилась последней.
Она была в тёмно-синем платье, без ярких украшений, без прежней ветви на застёжке. Сегодня она выбрала образ не победительницы, а женщины, которая несёт городу порядок. В руках у мужчины с тростью снова была папка.
Председатель открыл суд.
Говорил долго. О порядке, о долгах, о спорном владении, о необходимости защитить город от самоуправства. Я слушала стоя, не перебивая. Ульяна была слева от меня. Остап справа. За спиной — мастера. Не толпой, а рядами. Каждый у своего места.
Потом председатель произнёс:
— Главным предметом рассмотрения является документ, согласно которому Соломея Андреевна Воронова добровольно отказалась от всех прав, связанных с зимней ярмаркой, мастерскими рядами, спорными договорами и хранительством первого звона, за три дня до смерти Всеволода Андреевича Воронова.
Злата кивнула мужчине с тростью. Тот вынес лист на стол Совета. Теперь я увидела его ближе.
Бумага была хорошая. Печать — городская, старая. Подпись — почти безупречная.
Почти.
Я не сразу поняла, что тревожит. Потом увидела: росчерк был ровнее, чем моя рука в акте передачи. Слишком уверенный для женщины, которую, по словам города, держали в страхе и не подпускали к делам. Но это не было доказательством. Только ощущением.
— Признаёте подпись? — спросил председатель.
Толпа стихла.
Вот он, первый капкан. Если скажу “нет” — они принесут образцы. Если “да” — приму отказ. Если начну объяснять, что не помню, — окончательно подарю Злате сомнение в моей вменяемости.
Я посмотрела на лист.
— Я признаю, что подпись похожа на подпись Соломеи Вороновой.
Злата чуть прищурилась.
— Как ловко.
— А ещё я признаю, что похожая подпись не делает сделку честной.
Председатель нахмурился.
— Здесь не торг, госпожа Воронова.
— Ошибаетесь. Это суд зимней площади. А спор идёт о ярмарочном праве. Значит, правило честной меры действует и здесь.
— Вы не будете превращать заседание в балаган.
— Тогда не приносите на площадь бумагу, которую боитесь проверить по правилам площади.
Гул поднялся мгновенно. Председатель стукнул перстнем по столу.
— Тишина!
Я ждала, пока шум уляжется. Потом сказала:
— Я требую проверить этот отказ не только княжеской печатью и почерком, а ярмарочным кругом. По старому правилу сделки: право, предмет, цена, свидетели, мера.
Молодой советник вскочил.
— Недопустимо!
— Почему?
— Магический отклик не является доказательством в гражданском споре.
— Тогда ваш документ не является доказательством в
