видят его при свете.
Но Совет ещё не был побеждён окончательно. Он мог кричать, спорить, тянуть время, требовать княжеского пересмотра. И, вероятно, сделал бы всё это, если бы к площади в этот момент не подъехали сани княжеской управы.
Из них вышел старший управитель князя — сухой, седой мужчина в тёмном кафтане с серебряной цепью службы. Я видела его в управе лишь мельком, в первый день. Он не присутствовал на Совете, но, судя по тому, как поднялись советники, его слово значило больше, чем их удобная уверенность.
Ратмир коротко поклонился.
— Владислав Петрович.
Управитель оглядел площадь, центральный круг, открытые ряды, договор под печатями, Совет, Злату и меня. Взгляд у него был холодный, но не пустой. Такой взгляд не жалел, не спешил и не покупался на красивую сцену.
— Доклад Соколецкого я получил, — сказал он. — Как и копию найденного договора, свидетельства трёх рядов, запись полного звона и сведения о спорных долговых бумагах.
Злата впервые за долгое время выглядела по-настоящему настороженной.
— Владислав Петрович, уверена, Совет мог бы представить дело в полном виде.
— Совет уже представил достаточно, госпожа Ружинская. Особенно тем, что назначил брачное условие в деле имущественного ярмарочного круга.
Председатель поднялся.
— Это было сделано ради порядка.
— Порядок, который требует брака как способа передачи управления, подозрительно похож на попытку обойти договор.
По площади прошёл низкий шум. Советники задвигались. Демьян Орлов отступил на полшага.
Управитель продолжил:
— До княжеского разбора полномочия нынешнего состава Совета по делу Северной зимней ярмарки приостанавливаются. Председатель и советники, подписавшие брачное условие и поддержавшие изъятие подлинника договора без описи, будут вызваны в управу. Долговые требования торгового дома Ружинских принимаются к проверке. До завершения проверки взыскание с ярмарки запрещено.
Злата резко побледнела.
— На каком основании?
— На основании обнаруженных признаков подлога, спорных платежей через ваш торговый дом и отклика ярмарочного круга, который указал на нарушение договора. Если у вас есть возражения, подадите письменно.
— Это произвол.
— Нет, — сказал Ратмир. — Это то самое слово, которое вы любите: порядок.
Кто-то у ремесленного ряда не выдержал и фыркнул. Савелий тут же закашлялся, изображая невинность.
Владислав Петрович посмотрел на меня.
— Соломея Андреевна Воронова.
Я выпрямилась.
— Да.
— До окончания сезона Северная зимняя ярмарка признаётся самостоятельным городским торговым кругом под вашим хозяйским ведением, при обязательной открытой книге сборов, трёхрядной мере и ежедневной сверке с мастерскими старшими. Совет не вправе тайно распоряжаться местами, сборами и договорами. Подлинник старого договора остаётся в весовой избе под совместными печатями княжеской управы, хозяйки, старосты и трёх рядов.
Я слушала и боялась поверить до конца.
— Это окончательно? — спросила я.
— На сезон. После сезона будет большой разбор долгов, списков и лиц, получавших сборы незаконно.
— А Злата Ружинская?
Управитель повернулся к ней.
— Торговый дом Ружинских до окончания проверки лишается права на места в рядах Северной зимней ярмарки, участия в ярмарочных поставках и взыскания долгов, связанных с этим кругом. Госпожа Ружинская обязана покинуть город до завершения первичного разбора, если не желает ожидать вызова в управу под стражей.
По площади прошёл такой гул, что его можно было принять за новый звон.
Злата не опустила голову. Даже сейчас. Она умела терять красиво, и это, пожалуй, было опаснее, чем слёзы или крик. Она посмотрела сначала на управителя, потом на Ратмира, потом на меня.
— Вы думаете, выиграли ярмарку, Соломея Андреевна? Нет. Вы выиграли площадь, полную людей, которые завтра потребуют больше, чем смогут заплатить. Посмотрим, как долго они будут произносить ваше имя с благодарностью.
— Столько, сколько я буду держать книгу открытой, — ответила я.
Она улыбнулась.
— Тогда не закрывайте. Никогда. Иначе они вспомнят, что вы всё же Воронова.
— Пусть помнят. Я теперь тоже помню больше.
На этот раз её улыбка не достигла глаз.
Злата ушла через главные ворота.
Не через северную калитку. Через широкую дорогу, как привыкла. Только теперь люди расступались перед ней не из восхищения. Из осторожности перед тем, что ещё вчера казалось силой, а сегодня оказалось просто дорогой тканью поверх чужих долгов.
Демьян Орлов попытался уйти следом, но его остановил один из людей управителя. Председатель Совета остался за столом, побледневший и неподвижный. Писарь собирал протоколы дрожащими руками. Молодой советник, который чаще всех кричал, вдруг стал очень тихим.
Суд зимней площади закончился не ударом молотка, а работой.
Потому что как только стало ясно, что ярмарку не заберут в эту минуту, Ульяна сказала:
— Ну? Торг закрывать будем или всё-таки деньги зарабатывать?
И площадь ожила.
Не как в сказке, где после победы всё само становится красивым. Навесы всё ещё нуждались в ремонте. Долги — в проверке. Снег — в расчистке. Люди — в ответах. Но теперь никто не ждал разрешения Совета, чтобы поднять упавший прилавок или записать новую сделку.
Остап остался старостой. Это решили не сразу и не по одному моему слову. Мастера спорили, Ульяна требовала, чтобы рядом с ним была книга и два помощника от рядов, Рада предложила писать жалобы на него крупными буквами прямо у весовой, если снова начнёт молчать. Остап слушал, мрачнел, потом сказал:
— Пишите. Только без ошибок. Не хочу быть опозоренным неграмотно.
Так он и остался.
Ульяна возглавила мастерской ряд. Она сначала отказывалась, говорила, что ей хватает своих свечей и чужих глупостей, но Аглая заявила, что если Ульяна не согласится, то свечной угол уйдёт в самостоятельную войну против всех. Ульяна посмотрела на неё, на Матрёну, на Варвару, на девчонок у плетёных поясов и сказала:
— Ладно. Но кто назовёт меня начальницей, тот неделю моет формы.
Её записали как старшую мастерского круга.
Я стала хозяйкой зимней ярмарки.
Не по милости Совета. Не через фамилию Вороновых. Не по браку, не по отказу, не по чужой сделке. Моё имя внесли в открытую книгу после полного звона, печатей рядов и решения управы. Писарь долго выводил строку, потому что руки у него всё ещё дрожали. Рада стояла рядом и следила, чтобы буквы были крупными. Савелий сказал, что для такого случая нужен отдельный резной знак, иначе всё выглядит “по-чиновничьи уныло”. Ефим ответил, что сначала надо починить петли на третьем навесе, а потом уже украшать мою славу.
Я слушала их и думала, что счастье, оказывается, может пахнуть мокрым деревом, воском, чернилами, горячим взваром и железной пылью.
Первый полный торг продолжался до вечера.
Люди
