дороге можно сделать мааахонький крюк, и завернуть к Столпам. К руинам, которые старше Старых. К ответам.
Или к пиздюлинам, тут как повезёт.
— Дальше на запад, — сказал я. — Глубже в дикие земли. Есть место, куда мне нужно попасть.
Лиса подняла бровь.
— Какое место?
Я допил воду, завинтил крышку фляги. Собрался с мыслями. Врать не хотелось — устал врать, если честно, и после того, что мы вместе прошли, Лиса заслуживала хотя бы части правды. Не всей — всю правду я и сам не знал, — но части.
— Руины, — сказал я. — Древние… Я знаю о них из записей, найденных в шахте у Перепутья. Там, в глубине… есть что-то. Источник. Механизм. Не знаю, как правильно назвать. — Помолчал. — Это связано с меткой. С тем, что у меня в голове. Там, возможно, есть способ от этого избавиться. Или хотя бы понять, что это такое.
Тихий слушал, не перебивая, не выражая ничего. Лиса — смотрела в упор, глаза сузились.
— Ты об этом не рассказывал.
— Не рассказывал.
— Почему сейчас?
Потому что ночью мне приснился разговор с местным Ктулху, который показал мне карту и сказал «иди». Потому что я устал тащить это в одиночку. Потому что если мы идём к Столпам вместе — они должны знать, во что вляпываются.
— Потому что это влияет на маршрут, — сказал я вместо всего вышеперечисленного. — И на уровень риска.
— Влияет — насколько?
— Умеренно. Дня три- четыре пути, крюк на запад.
Лиса молчала, обдумывая. Потом повернулась к Тихому.
— Что скажешь?
Арбалетчик посмотрел на неё. Потом на меня. Потом — куда-то вдаль, в серое утреннее небо.
— Задание — доставить его в Морхольм, — сказал Тихий. — Маршрут — на усмотрение старшего. Старшая — Лиса. Решай.
Перевод на человеческий «мне пофиг, куда идти, командуй».
Лиса молчала ещё минуту. Долгую, тяжёлую минуту.
— Дня три…думаю, я знаю про какие Столпы ты говоришь. Вот совсем это нам не в тему…
— Знаю.
— Это территория, которую никто толком не исследовал. Карт нет. Ориентиров нет. Припасов — на три-четыре дня.
— Знаю.
— И ты всё равно хочешь туда.
— Хочу — неправильное слово. Мне нужно. Это не каприз и не любопытство. Если я не разберусь с меткой… — Я осёкся. Подбирал слова. — Она усиливается. Каждый день — немного, но заметно. Голос, сны, ощущения. Если это будет продолжаться — через месяц, два, полгода, — я не знаю, что останется от меня. В смысле — от того, кто я сейчас.
Лиса смотрела на меня. Без прежнего нечитаемого выражения — с чем-то другим. Тревога? Сочувствие? Расчёт? Всё вместе, наверное.
— Ладно, — сказала она. — Столпы. Но с условием: если через три дня мы не найдём то, что ищешь, — поворачиваем к Морхольму. Без обсуждений.
— Принято.
— И ещё — когда вернёмся на маршрут, ты расскажешь мне всё. Про метку, про голос, про то, что за хрень с тобой происходит. Всё, без утайки.
— Принято.
Она кивнула. Встала, закинула сумку на плечо.
— Тогда двигаем. Чем раньше выйдем — тем больше пройдём до темноты.
Я поднялся следом.
И мы пошли туда, куда адекватные люди не суются.
Впрочем, адекватных среди нас не было с самого начала.
.
К полудню прошли километров десять — хороший темп, учитывая полное отсутствие тропы. Арбалетчик без арбалета уже совсем оклемался, шёл бодро — как бы не бодрее меня. Вопросики, конечно, ну да не мне возмущаться. Ели становились выше. Кроны — плотнее. Свет — тусклее. Знакомое ощущение, я такое уже встречал, там, в глубоком лесу, недели назад, когда шёл один, без спутников, без цели, просто — вглубь. Лес менялся, становился другим. Чужим. Древним.
И — тишина.
Не мёртвая, не давящая, но… внимательная. Лес слушал. Присматривался к незваным гостям. Решал, как с ними поступить. Лиса это тоже чувствовала. Я видел, как она поменяла хватку на ноже, как участились оглядывания, как напряглись плечи. Профессионал — а инстинкты работают и без системы. Возможно, даже лучше работают, когда они свои, родные.
— Здесь другой лес, — сказала она негромко. — Чувствуешь?
— Чувствую.
— Что именно?
— Ничего конкретного. Просто… другой. Осторожнее.
К вечеру, когда свет начал слабеть и пора было думать о ночлеге, я принял решение, которое, возможно, определит всё дальнейшее. Или убьёт нас к херам. Тоже вариант.
Снов больше не было. Вообще. Отключился — включился, а между этими двумя состояниями только чернота, плотная, абсолютная, без образов, без голосов, без НЁХ и ее ценных указаний. То ли Глубинный решил дать мне передышку после вчерашнего откровения, то ли расстояние от водоёмов сказывалось — мы шли вглубь, подальше от рек и озёр, и, может, его связь слабела без воды рядом. А может, я просто вырубился так капитально, что никакая потусторонняя дрянь не смогла пробиться.
В любом случае — проснулся нормально отдохнувшим, хорошо даже.
— Утро, — сказал я, усаживаясь рядом с Лисой.
— Утро.
Помолчали. Она передала мне флягу и кусок уже не слишком свежего мяса — уже привычный завтрак туриста. Ел, запивая водой, смотрел на лес. Ельник, густой, тёмный, с низкими кронами, под которыми уже на десятом метре не разглядишь ни черта. Утренний свет пробивался косыми полосами, подсвечивая пылинки и паутину. Красиво, кстати.
ЛадноЮ раз решил, нужно делать.
— Покажу кое-что, — сказал я, допив воду.
Полез в сумку. Вытащил промасленный свёрток — тряпку с куском неизвестного металла внутри — и стопку пожелтевших листов, свёрнутых в трубочку. Шахтёрские записи. Тащил их с собой с Перепутья, через все приключения, через форт и побег, через множество боев. Прятал в одежде, как наивысшую ценность…почему, кстати…странный вопрос, на который нет ответа. Не знаю, зачем… нет, знаю. Потому что это были единственные зацепки к пониманию того, что со мной происходит.
Лиса посмотрела на свёрток. Потом на бумаги. Потом на меня.
— Что это?
— Нашёл в шахте у Перепутья. Помнишь, я туда ходил за рудой для кузнеца?
— Помню. Ты туда ходил раз пять, пока не
