Санитары осторожно подняли мои носилки и направились к вертолету. Вслед за ними, передав повод своего коня казаку-ординарцу и придерживая саблю, шагал генерал Скобелев. Наш Вергилий в этом странном мире, Александр Васильевич, передал нас с рук на руки юному подпоручику, который оказался военным медиком, после чего мы попрощались с провожающими.
Меня внесли на носилках в вертолет. Вслед за мной и санитарами туда неловко забрался и генерал Скобелев. Он удивленно вертел головой, обозревая внутренности летучей машины. Дверь захлопнулась, все вокруг заревело и завыло, за окнами поднялся столб пыли, и покатилась по земле фуражка ординарца Скобелева, сдутая с головы испуганного казака.
Я почувствовал, что мы начинаем взлетать. Такие ощущения я испытывал лишь в детстве, во сне. Скобелев, не отрываясь смотрел в окошко. Вертолет, по-видимому, набрав нужную для него высоту, полетел. Я почувствовал странное спокойствие. Мне показалось, что самое ужасное осталось позади и дальше все будет хорошо. Почему-то я испытывал доверие к этим странным людям, так непохожим на тех, кого я знал долгие годы. Как художник, я всегда обращал внимание на особенности поведения окружающих, на манеру их говорить, на их глаза. Так вот, люди из Югороссии были совсем другими. Они разительно отличались от нас. Они говорили, двигались, реагировали на все не так, как мы. И самое главное – это их глаза…
Знаете, есть глаза мудрецов – обычно это старые, повидавшие жизнь люди – они смотрят на вас как-то снисходительно добро, словно взрослый, который глядит на неразумных детишек. Так вот, именно так люди из Югороссии смотрели на нас. Причем независимо от их возраста. Словно они знали о нас нечто такое, что мы еще не знаем о самих себе. Эти люди были словно не от мира сего.
Мы путешествовали таким образом уже более часа. Трясясь мелкой дрожью, со свистом и грохотом, машина рассекала воздушные просторы, подпрыгивая на невидимых ухабах. Меня посетила непонятно откуда взявшаяся мысль, что дороги в воздухе не лучше вымощены, чем на земле, и я, убаюканный этим монотонным гулом и покачиваниями, сам того не заметив, задремал. Проснулся я от того, что шум мотора стал другим, а машина словно стала проваливаться вниз. Скобелев, все это время не отрываясь смотревший в окно, увидев что-то, стал кричать и размахивать руками. Но шум мотора был таким, что я не мог ничего расслышать. Поняв это, Михаил Дмитриевич наклонился к самому моему уху и закричал:
– Василий Васильевич, внизу… Я даже не могу вам описать это. Скажу только, что ничего подобного я не видел никогда в жизни!
К сожалению, я не мог подняться с носилок, чтобы заглянуть в окошко. Скоро наша машина коснулась чего-то твердого, всколыхнулась – я застонал, мое раненое бедро словно пронзило что-то острое – и звук мотора стал стихать. Когда он окончательно прекратился, дверь открылась, и подпоручик, сидевший на скамейке, встал и сделал нам приглашающий жест:
– Господа, я рад приветствовать вас на борту тяжелого авианесущего крейсера «Адмирал Кузнецов». Мы вылетим в Константинополь примерно через час, когда нашу машину проверят и дозаправят топливом.
Носилки со мной вынесли наружу. Мы находились на палубе огромного корабля, большего, чем все, что может вообразить себе обычный человек. Я повернул голову: в нескольких верстах от нас был берег с портом и закопченные развалины какой-то крепости. Очевидно, это было то, что осталось от цитадели крепости Варна. Она была разрушена югороссами в тот день, когда они обосновались в этой бухте. Чуть ближе к берегу на волнах покачивались два корабля, гораздо меньшие по размеру, чем тот, на котором мы сейчас находились. Но все равно они не уступали размерами самому грозному кораблю российского флота, броненосцу «Петр Великий».
Все это я успел разглядеть и почувствовать, пока носилки со мной несли через всю огромную палубу. Час до вылета в Константинополь мы провели в санчасти гигантского крейсера, где меня осмотрел военный медик Югороссии. Было видно, что огнестрельные раны ему не в новинку. После перевязки и нескольких уколов, он вручил сопровождавшему меня подпоручику довольно объемистую записку. Тогда я впервые в жизни услышал сочетание слов «медицинская карта». Но наше время пребывания на «Адмирале Кузнецове» истекло, надо было лететь дальше – в Константинополь…
Афинский синдром
Пролог
Вот и закончился славный поход. Под ударами русского оружия одряхлевшая и пережившая себя империя турок-османов рассыпалась, словно карточный домик. Султан оказался в плену, а его армия, частично уничтоженная, частично деморализованная, уже не представляла собой какую-либо серьезную силу.
А сделала это всё эскадра адмирала Ларионова, направленная зимой 2012 года к берегам Сирии, дабы своим присутствием охладить некоторые слишком горячие головы в НАТО. Неведомым путем она была заброшена в прошлое, в 1877 год, когда Российская империя вступила в войну с Турцией для того, чтобы освободить южных славян от турецкого гнета.
С помощью агентов русской разведки и греков-патриотов внезапным ночным штурмом был захвачен Стамбул. Самолеты, поднявшиеся с тяжелого авианесущего кресера «Адмирал Кузнецов», разгромили турецкую группировку в Закавказье и рассеяли войска турок, атаковавших Черногорию.
Командование эскадрой вступило в контакт с командованием русской армией и с самим императором Александром II. Знания о прошлом, которыми обладали пришельцы из будущего, помогли властям России избежать многих трагических ошибок.
Но успехи русского оружия переполошили ненавистников России – Англию и Австро-Венгрию. «Владычица морей» решила наказать русских и поставить их на место, которое они занимали в мире после неудачной для России Крымской войны.
К берегам Греции была направлена Средиземноморская эскадра Великобритании, чтобы под угрозой пушек своих броненосцев заставить строптивых русских дикарей признать диктат Ее Величества британской королевы Виктории.
А в Константинополе, который вернул себе свое историческое имя, шла обычная жизнь. В госпитале МЧС лечился после ранения великий русский художник Верещагин, а его друг генерал Скобелев изучал военное искусство XX века. Вырванная русскими моряками из рук турецких работорговцев внучка великого Пушкина влюбилась в одного из своих спасителей. Шло лето 1877 года…
11 июня (30 мая). Плоешти. Императорская главная квартира
Капитан Александр Васильевич Тамбовцев
Вчера вечером со мной по рации связался цесаревич Александр Александрович и сообщил, что он переговорил с отцом, и вопрос о его неофициальном визите в Афины решен. Впрочем, было понятно, что визит такой фигуры, как наследник российского престола, трудно назвать неофициальным. Цесаревич берет с собой, как мы и договорились, кроме адъютанта графа Сергея Шереметева, еще своего кузена, полковника герцога Сергея Лейхтенбергского и двух казаков императорского конвоя. Я не возражал – круг «информированных» надо понемногу расширять.
Переговорив с цесаревичем, я связался с адмиралом Ларионовым и согласовал с ним время прибытия вертолета, маршрут и порядок следования. Согласно плану, мы должны были вылететь рано утром, дозаправиться на «Адмирале Кузнецове», после чего добраться до крейсера «Москва», стоящего сейчас на якоре у острова Лемнос в Мудросской бухте. Ну а на нем, с огромной для здешних мест скоростью 18 узлов – можно сказать «с ветерком», мы и отправимся в Пирей.
Как было ранее договорено, еще до рассвета мы на двух фаэтонах выехали в условленное место. Туда должен был прибыть вертолет. По дороге, трясясь на жестком сиденье, я предупредил герцога и двух станичников, чтобы они держали язык за зубами и ничему не удивлялись. Похоже, что цесаревич со своей стороны уже провел предварительный инструктаж, потому что, не задавая лишних вопросов, Сергей Лейхтенбергский дал честное слово русского офицера не разглашать все то, что ему доведется увидеть. А казаки – здоровенные донцы, под стать цесаревичу, с бородами лопатой, – поцеловали свои нательные кресты, заявив, что будут немы как могилы и «не видать им Тихого Дона, если они кому скажут хоть словечко».
