Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

двери. — Идите. Отдыхайте. Пейте, гуляйте, в карты играйте. Но чтобы через три дня вы были свежи как огурчик и готовы работать. — Он нажал кнопку звонка. — Я не отказываюсь от Манифеста. Если Государь не примет его по доброй воле — примет по необходимости. А вы мне в этой необходимости поможете.

В дверь заглянул лакей.

— Проводите господина Залесского в голубую гостиную. Пусть принесут обед и бутылку коньяку. — Князь повернулся ко мне в последний раз. — И не вздумайте снова сбежать, Ангел. Ксения завтра утром будет работать с вами. Она в вас не разочарована — я ей уже рассказал. А вот я… — Он усмехнулся, и в усмешке этой было столько горечи, что я поёжился, — я пока не решил.

Лакей отступил на полшага, пропуская меня к двери.

Я не шевельнулся.

Его Сиятельство, было, углубился в бумаги… но тут до него дошло, что я по прежнему мозолю ему глаза, вместо того чтобы подскочить и на полусогнутых бежать, исполнять такой приятный приказ: пить и гулять, а для начала — обедать.

Обед — это было и правда, славно. Кроме кваса мне тут ничего не поднесли, а время было за полдень, и как бы не к вечеру…

— Я сказал… — начал он.

Я почтительно кивнул. Показывать польский гонор сейчас было не время, и так показал все что можно и нельзя:

— Ваше Сиятельство, я вас услышал и готов служить со всем тщанием. Только один небольшой момент бы уладить.

— Момент? Какой еще момент… Или — господи, вы что, намекаете на деньги? — изумление Трубецкого было таким сильным и искренним, что я проглотил все пошлые анекдоты, которые полезли на язык.

…Нет, грабитель Ангел будет работать за идею!

— Деньги — вещь хорошая, — сказал я, — но в данном случае речь не о них.

— Тогда о чем? Ведь не о… Ксении же, прости Всевышний? Даже вы, с вашей безграничной наглостью, не стали бы требовать, чтобы я оплатил своим единственным дитем ваш провидческий дар. Тем более… без гарантий.

Последние слова вырвались у него помимо воли, князь прикусил язык, но было поздно. Слово не воробей.

— Вот как раз о гарантиях… Я помогу Ксении Андреевне так переписать манифест, что он ничего не потеряет в своей сущности, но будет гораздо благосклоннее принят государем (это называется, маркетинг, борода, но тебе я об этом не скажу, считай это чудом Господним. Очередным). Но я хочу получить складень назад. Не насовсем, — перебил я сам себя, увидев волну гнева в его серых глазах, — только до дня Х.

Левая рука князя выбила замысловатую дробь по столешнице, а взгляд приобрел некоторую ошалелость.

— Вот как… А знаете, господин Залесский. Я ведь только сейчас поверил Григорию. ИнАче думал: и ловкий же мошенник этот Ангел… но вы и в самом деле зрите грядущее. — Он качнул головой и серьезно посмотрел на меня, — что помешает мне содрать с вас шкуру после приезда Государя?

— Не понадобится, — так же серьезно ответил я. Поднялся, поклонился князю и вышел.

И только на лестнице понял, что у меня дрожат руки.

* * *

Граве сидел у окна, пододвинув лампу поближе к плечу — старый, в кожаном переплёте том. Степаныч топтался в дверях минуты три, прежде чем тот поднял голову.

— Вы ко мне, Никита Степанович?

— Простите, господин профессор, — Степаныч переступил с ноги на ногу, — не спится мне что-то. Думаю, дай пойду к умному человеку, может, посоветует.

Граве отложил книгу корешком вверх, не закладывая страницы, и жестом пригласил сесть на лавку напротив.

— Садитесь. О чём совет?

Степаныч сел, помял в руках картуз, положил на колени.

— Дело такое, господин профессор… не знаю даже, как и сказать. Вроде и страшно, а вроде и глупость несусветная.

— С чего страшное начинается — с того и говорите, — голос у Граве был ровный, спокойный, как у врача, который выслушивает жалобы.

— Ну… — Степаныч понизил голос, хотя в доме все спали, — откопали мы тут под землёй одну вещь. Точнее, не мы, а Ванда моя, когда за водой ходила в подземный ход. Я уж ей наказал: не шляйся, куда не след. А она баба любопытная, ох, любопытная… Ну да ладно.

— Что за вещь? — Граве чуть подался вперёд. Никакого напряжения, только участливое внимание.

— Махина, господин профессор. Страшенная. Железо там, трубы, цилиндры какие-то. И такой дух от неё — аж голова кружится. Я мужик тёмный, в механике не смыслю, но Ванда говорит: у ней внутри что-то булькает, когда тихо. Как живое.

— Любопытно, — Граве взял со стола карандаш, начал машинально крутить в пальцах. — И где же эта махина находится?

— Да тут недалече, под монастырём. Ход подземный от нашего погреба ведёт, я его ещё когда прокладывал — думал, в случае чего вылазка будет. А потом оказалось, что ход дальше идёт, кельи там людей христовых, потом калидоры путаные, а в самом дальнем — эта… штуковина.

— Вы её трогали?

— Упаси Бог! Ванда говорит: не подходи, дух дурной. Да и я сам… — Степаныч понизил голос до шёпота, — я думаю, господин профессор, это оно и есть.

— Что — оно?

— Анчихист. Машина сатанинская, чтобы конец света устроить. Вы человек образованный, вы должны знать, в Писании сказано: и будут знамения и чудеса, и железные звери восстанут из-под земли… Или нет? Я, может, напутал. Я в грамоте умею посчитать да записать, а из умных то книг только Псалтырь читывал. Иное не дается. Буквы вроде понятные, и в слова складываются… а смысл ускользает.

Граве задумчиво кивнул, не поправляя.

— Скажите, Никита Степанович, — спросил он очень мягко, — а кто ещё знает об этом месте?

— Да никого! Мы с Вандой, и всё. Даже дети не в курсе, заругались мы с ней крепко: молчи, баба, язык проглоти. Потому что ежели эта машина — от дьявола, то с ней и связываться-то грех, и не связываться — страшно, вдруг взорвётся. А ежели от Господа — испытание нам послано, тоже не нами разбирать.

— Мудрые слова, — Граве положил карандаш. — Вы верующий человек, Никита Степанович?

— Как же, господин профессор, мы люди крещёные, в церковь ходим, свечки ставим.

— И правильно делаете. Только вот