— Володька! О, смотри, живой! — радостно окликает меня голос. Гусар Леоне, мой друг, товарищ и редкая язва. Он тоже жив и здоров, у него только порван ментик и синяк на половину лица. А еще он руку на перевязи держит. Но улыбка на лице у гусара сияет, как и прежде. Как там — ничто на свете не может нас вышибить из седла, такая уж поговорка у кавалериста была.
— Пошли сюда, я тебе кофейку налью, — обнимает он меня за плечи: — а то ты, брат, совсем худо выглядишь, того гляди и помрешь. Тебе сейчас никак помирать нельзя, тебя и Марию Сергеевну к ордену представят, клянусь клинком Светозара! Да, садись, садись, я говорю! Эй! Кофе налейте Владимиру Григорьевичу, штатские профурсетки! Да стол освободите! — гусар в долю секунды нашел мне стол в забитой палатке, растолкал всех и вернулся с двумя кружками горячего и черного напитка.
— Сливок нет, уж не серчай. — пожимает он плечами: — Полевой лагерь, фортификации валькирии умеют возводить. Ничего, сейчас армия подойдет и…
— Ваше благородие! Владимир Сергеевич, родненький! — в палатку врывается Пахом и падает на колени, хватая мою руку и прижимаясь к ней лицом: — Миленький! Живы! А я как знал, как чувствовало сердце, я Богородице Матушке молитву за вас читаю, а сам думаю, нешто нету справедливости на свете, нешто надругаются над барином твари богомерзкие, а сам плачу! Мария Сергеевна, дай ей бог здоровья и чинов высоких — она сказала, что вы там Прорыв останавливаете в одного! Вот как так⁈ Вы же один! Хучь бы валькирий с вами оставила али магов из гарнизона, но нет! Вы не ранены? У вас глаза красные!
— Все в порядке, Пахом, не переживай. — говорю я: — И встань с колен, люди смотрят же.
— Пусть смотрят, — упрямо хмурится Пахом: — пусть смотрят! Как бы я без вас жил, а? Как бы я дядьям вашим в лицо посмотрел? Я же матушке вашей покойной обещал, что за вами присмотрю! Да и княжна Ай-Гуль меня потом прибила бы, вот к гадалке не ходи — прибила бы и все тут.
— Ну все, все… — говорю я, испытывая некоторую неловкость. Не привык я к тому, чтобы тут на колени передо мной падали, да еще и мужчина, который по возрасту гвардии лейтенанту Уварову в отцы годится. В чужой монастырь со своим уставом, конечно, не лезут, но и от своего отказаться сразу… как-то не по себе.
— Вашблагородие… — протискивается к нам барышня в накинутом на плечи сиреневом пальто. По воротнику сиреневого пальто — меховой воротник из соболя, мех искрится, отражая свет, на пальцах — золотые перстни, в ушах — массивные сережки. А в руках у нее — две тарелки с кашей. Даже скорее — миски. Простые жестяные миски.
— К сожалению, мой китайский фарфор эпохи Минь остался дома, — улыбается она: — а у валькирий в полевой кухне есть только такая посуда. Владимир Григорьевич, уж не побрезгуйте, откушайте. Вам надо силы восстанавливать.
— Спасибо, красавица — киваю я, подвигая к себе миску с серой кашей. В каше виднеются куски тушеного мяса и такие… немаленькие куски. Рот у меня сразу слюной наполняется, голод подкатывает аж к горлу. Оглядываюсь в поиске, и барышня тут же кладет на стол две ложки. Тоже металлические, да и пес с ним. Может быть, гвардии лейтенант Уваров и привык есть с золота-серебра, но я могу есть даже руками — при случае. Так что я хватаю ложку и немедленно приступаю к трапезе, поблагодарив юную нимфу невнятным мычанием.
— Силы небесные, мадмуазель Вероника, — говорит гусар: — вы выглядите просто ослепительно. Даже этот ужасный инцидент никак не сказался на красоте ваших глаз!
— Бросьте, Леон, — барышня садится за наш стол и тут же шутливо бьет гусара невесть откуда взявшимся веером по плечу: — вечно вы всякие глупости говорите.
— В самом деле, Вероника, я в восторге. — расплывается в улыбке гусар: — Вы очаровательны, ma chere, очаровательны.
— Не время сейчас флитовать, господин фон Келлер. — хмурится барышня с соболями: — Прорыв состоялся. Хорошо, что Владимир Григорьевич свой Родовой Дар обрел, а то сожрали бы нас всех. Ах, стоит только подумать, что моя дорогая сестренка могла попасть в лапы исчадиям ада…
— Да никуда бы она не попала! — отвечает гусар и закручивает свой ус здоровой рукой. Получается у него не очень, краешек уса все еще отвисает вниз, не по-гусарски. Я же заглатываю горячую кашу, обжигаюсь, запиваю горячим же кофе, чувствуя как слезятся глаза от такой вкусноты. Господи, кто приготовил эту кашу? Клянусь я на ней женюсь! Правильно говорят, что лучшая приправа — это голод.
— Ах, да. Эскулап Никон Петрович говорил, что Владимир Григорьевич память потерять изволит. — поворачивается барышня ко мне: — Так что давайте начнем с tabula rasa… меня зовут Вероника. Вероника Петровна по батюшке. А фамилия моя — Зимина.
— Та самая Зимина! — срывается у меня с губ, прежде чем я успеваю остановить себя.
— Та самая? — моргает глазами Вероника Петровна: — О чем это вы, mon ami? Prendre la peine d’expliquer[1]…
— Наш общий друг, господин Леоне так много про вас говорил, — тут же нахожусь я: — и говорил только хорошее!
— Вот как. Très agréable[2]… — барышня Вероника поворачивает голову к поперхнувшемуся гусару: — Никак изволите за моей спиной про меня говорить, господин фон Келлер?
— Что вы! Упаси Господь! Только самое хорошее! Верно, Владимир Григорьевич говорит! Я… да как про вас что плохое сказать, у меня язык не повернется! — гусар оправдывает свою репутацию и за словом в кармане не лезет, хотя быстрый взгляд от него в стиле «ну, удружил ты мне, Володенька» — я все же заслужил. Но у меня в голове было пусто как в церкви в будний день, так что я проигнорировал его взгляд и быстро доел кашу. Отвалился от стола допил кофе и вдруг понял, что наелся. Вроде только что готов был бегемота съесть, а тут… сытная у них каша с мясом, настоящая солдатская еда — простая, сытная, но больше, чем нужно не съешь.
И еще… это значит, что все эти чудеса силы и выносливости, что я показывал, никоим образом с физиологией тела не связаны и энергию для этого я не от еды получаю и не от фотосинтеза. Интересно, а могу я совсем без еды обходиться? Хм… надеюсь, что натурного эксперимента мне ставить не придется… ну его к черту такое проверять.
— Владимир Григорьевич! — к столу подходит мужчина, прилично одетый… нет, даже не так — очень хорошо одетый. На плечах — шуба, расстегнутая спереди, под шубой — пиджак, тоже расстегнутый и не сходящийся на животе, красная жилетка, золотая цепь, уходящая в карман жилетки, в так называемый «часовой» карман. Благообразная борода, уложенные седые волосы. Мужчина напоминал собой портрет не то промышленника-предпринимателя, не то успешного купца высшей гильдии.
— Приношу свои извинения. — говорит он: — Вероника мешает вам трапезничать? К сожалению, условия здесь… мгм… спартанские, вы уж извините мою дочурку.
— Да… конечно. Вероника Петровна никоим образом не мешает нам. — отвечаю я. В самом деле барышня в мехах скорее украшает наш стол.
— Что же… в таком случае разрешите откланяться. Вероника, все же постарайся не докучать господам сверх меры. И… Владимир Григорьевич?
— Да?
— Искренне благодарю вас. Я у вас в долгу… а слово Зимина что-то да значит на Восточном Фронтире. — с этим дядька удаляется.
— Папенька слишком много волнуется, — надувает губки вслед ему Вероника: — обошлось же все.
— Конечно. — кивает гусар Леоне, и я вдруг вижу, что и он — устал. Устал смертельно, у него бледное лицо, улыбку свою он просто силой воли растягивает… рука вон дрожит, а он из себя куртуазного кавалера разыгрывает. На какую-то долю секунды мне захотелось встать и кулаком по столу зарядить. Сказать вот этой девушке в мехах, что она ни черта не поняла. Папа ее — понял, а она — нет. Что это просто чудо — за несколько часов всех людей вывезти из городка! И то, не все успели, видел я тех, кто остался, не знаю почему — отстали, не слышали, спали… были в чулане с соленьями. Немного, но были. И если бы не гусар Леоне, не Мария Сергеевна, не валькирии и господин Малютин — вот не сидела бы барышня тут, надувая губки и считая, что «Папенька слишком много волнуется», а лежала под холодным небом, разорванная на части и ее зеленые глаза сейчас выклевывали бы вороны… если осталось бы что-нибудь после тварей.
