опухоль, вернуть наш сломанный, непослушный мир в состояние стерильной, холодной правильности. И против этой силы наши умения, наши навыки, наша магия и наше оружие были абсолютно, тотально, бескомпромиссно бессильны.
Я вспомнил все свои победы. Насос. Ворона. Дарквуд. Сотни мобов, десятки квестов, бесконечные схватки на грани смерти. Каждый раз я находил выход. Каждый раз Искра Пустоты выручала меня, давала силу, превосходящую любую преграду. Но сейчас Искра молчала. Она не могла противостоять тому, что было старше, больше и мощнее, чем сама концепция силы. Как вирус не может победить иммунную систему целой планеты. Как искра не может сжечь океан.
«Саня, — Тишина в моей голове тихо всхлипнул. — Мы ведь не выкрутимся, да?»
Я не ответил. Я просто смотрел, как Эпсилон медленно поднимает свою геометрическую руку, готовясь нанести следующий удар. Удар, который сотрёт нас всех — вместе с нашими амбициями, страхами, надеждами и той самой Искрой, получив которую, я прошёл через ад.
Глава 18
Я стоял, будто прикованный к месту невидимыми рельсами, и наблюдал, как мои друзья падают один за другим. Каждый их шаг, каждое отчаянное движение, каждая попытка сопротивляться казались теперь до жалости хрупкими — словно тонкие нити, рвущиеся под тяжестью невидимой, безжалостной силы. Эпсилон не сражался. Он осуществлял санкцию. Он просто стирал нас из уравнения реальности.
Я ловил на себе их взгляды — полные боли, усталости и немого, отчаянного вопроса: «Почему мы не можем победить?»
От этого взгляда становилось горше любого физического ранения. Мы прошли через ад, сожгли бункер Управления, похоронили Эль Ключе под тоннами бетона, а теперь нас методично, как пыльные статуэтки с полки, сметал летающий геометрический концепт. И хуже всего было то, что в этой безупречной, холодной механике уничтожения не было ни злобы, ни страсти.
Алина металась по выжженному пятачку уцелевшей земли. Её пальцы дрожали, сплетаясь в замысловатые, почти судорожные жесты, а в глазах плескалась отчаяние. Она рвала на себя нити Обратного Разлома, пытаясь проделать дыру в этой сходящей с ума реальности, открыть призрачный проём, способный выбросить нас прочь из гибнущего мира. Я видел, как чёрные, маслянистые сгустки хаоса собирались у неё в ладонях, шипя и плюясь искрами. Кожа на её руках уже пошла мелкими волдырями: цена контакта с сырым, неструктурированным хаосом была высокой. Но она не замечала боли. В такие моменты боль становится просто фоном, белым шумом, который перестаёшь слышать, потому что есть вещи куда страшнее.
Но Эпсилон, словно чувствуя её намерение, даже не повернул своей сияющей головы. Он просто приложил безмолвное усилие. Одномоментное. Тотальное.
Воздух вокруг нас загустел. Он перестал быть газом, превратившись в вязкую, застывающую субстанцию, похожую на клей или жидкое стекло. Потоки маны, прежде свободно струившиеся сквозь мир, доступные и послушные, теперь разбивались о невидимую глобальную преграду. Они рассыпались, бессильно оседая серой, безжизненной пылью. Разлом Алины захлебнулся. Чёрные нити лопнули с влажным, чавкающим звуком, и моя двоюродная сестра отшатнулась, прижимая к себе зашипевшего Мракобеса. Тот дёрнулся в её руках, будто пытался вырваться, но тут же обмяк, даже его звериная интуиция подсказывала, что бежать некуда.
«Саня! — Голос Тишины прорвался сквозь этот гнетущий, давящий на барабанные перепонки гул. Он звучал хрипло, надломленно, и в нём пульсировал самый настоящий, животный ужас. — Он обнуляет сектор! Ты понимаешь? Он нас не убивает в привычном смысле! Он стирает этот ход событий! Вымарывает нас, как лишнюю, ошибочную строчку из системной книги! Если он доведёт процесс до конца, не останется ни наших тел, ни этого места, ни даже памяти о том, что мы вообще когда‑либо существовали!»
Слушая этот сбивчивый бред напуганного системного существа, я вдруг осознал страшную, парадоксальную, но единственно возможную правду. Мой взгляд метнулся к собственным рукам, где мигало, съёживаясь, синее пламя. Моя Искра Пустоты. Та самая сила, что жила во мне, разъедая изнутри привычные, железобетонные законы этого мира.
Она была ошибкой. Системным сбоем. Чужеродным вирусом, нарушающим стройный, стерильный порядок Системы. Эпсилон пытался удалить меня как вредоносный файл. Но вирусы потому и называются вирусами, что они умеют выживать. И в голове внезапно всплыл обрывок воспоминания из моей первой жизни, где я был Эймоном: полутёмная комната, запах дешёвого табака и голос какого‑то лаборанта из старой жизни, объясняющего базовые принципы информационной безопасности. Он тогда ещё усмехнулся криво и сказал: «Знаешь, самое смешное, что защита ломается не от грубой силы. Она ломается от скуки. От бесконечного повторения. От того, что ей приходится снова и снова разбирать один и тот же мусор, пока у неё не кончатся ресурсы».
Если один и тот же агрессивный вирус снова и снова загружать в защитную программу, заставляя её анализировать бесконечный поток мусорного, взаимоисключающего кода, рано или поздно выделенные ресурсы исчерпают себя. Система перегрузится. Процессор сгорит. Защита рухнет.
В этот миг сомнения отпали. Я принял решение. Отчаянное, самоубийственное и по‑своему красивое. В нём было что‑то от последнего аккорда, от финального жеста, когда ты знаешь, что проиграешь, но делаешь это так, чтобы запомнили.
— Алина! — рявкнул я, и мой голос прозвучал жёстко, почти грубо, вырываясь из груди, как последний приказ командира на тонущем корабле. — Брось на меня все свои чёрные нити! Всё, что у тебя осталось! Не жалей сил, до дна!
Она на секунду замерла, её лицо исказилось от понимания того, что я задумал. В этом искажении было всё: и ужас, и отрицание, и мгновенное, горькое принятие. Но спорить не стала. Алина вложила всю свою волю в движение рук. Чёрные нити, похожие на сгустки ночной тени, на рваные лоскуты самой темноты, сорвались с её пальцев и устремились ко мне. Они обвивали моё тело, впиваясь в кожу, проникая под бронежилет, словно живые, ледяные змеи. Было больно. Невероятно, адски больно. Хаос Обратных Разломов вступал в конфликт с моей человеческой физиологией, выжигая нервные окончания. Я стиснул зубы так, что, казалось, эмаль треснет, и заставил себя не закричать. Крик сейчас был бы роскошью, которую я не мог себе позволить.
Я устоял на ногах и схватил Машу за руку. Её ладонь была ледяной, как мёрзлый камень, но где‑то глубоко под кожей билась, пульсировала странная, дикая сила. Это были остатки её связи с Насосом — тем колоссальным древним механизмом, что когда‑то вытягивал саму жизнь из Земли. Я стиснул её пальцы, и по моим венам ударила грубая, необузданная мощь планеты. Она не подчинялась никаким правилам Системы, не знала программных
